Аркадий всматривался, задрав голову, как все, и не поручился бы, что поймал её глазом, а не дорисовал; и в одном он был сейчас с этими людьми во дворе заодно: полшага до Луны она не дошла. Но это был свой, добытый полшага, первый, и часть его — то, что блок Е не сорвал машину на старте, — была и его, Аркадия, долей в этом небе. Гордиться вслух было нечем и не перед кем; он постоял, пока мороз не пробрал сквозь пальто, и пошёл в тепло.

Аврал между тем отпускал по-настоящему. Вечера завелись снова — целые, не обрезанные ночной нормой; домой стало можно затемно, но в живой вечерний час, и Светлана успевала его дождаться, не засыпая. До старого Нового года оставалось десять дней, и в этот раз он собирался встретить его дома.

* * *

Тринадцатого, к ночи, он шёл от проходной и ещё из-за угла поднял глаза к их корпусу — отыскать среди тёмных рядов своё окно сделалось привычкой, которую не вытравить. Оно горело. Не отблеском со двора, не дальним пятном — ровным своим светом, тёплым, изнутри, и сквозь незадёрнутую занавеску видно было, что на столе прибрано к вечеру и кто-то ходит по комнате. В новогоднюю ночь это же стекло встретило его слепым и тёмным, и он читал тогда пустой её вечер постфактум, по убранному прибору, с опозданием на ночь. Сейчас он входил в вечер живой, ещё не остывший, и от перемены этой на лестнице у него отпустило плечи.

На лестнице пахло чужими ужинами и натопленным деревом; где-то выше радио доигрывало концерт по заявкам. Он поднимался не торопясь, впервые за зиму не решая на ходу, чего не успел днём, а просто поднимаясь домой, и руки в карманах отходили, отогреваясь. У своей двери он постоял секунду, слушая, как внутри двигают посуду, и эта малость — что внутри ждут и движутся — стоила всего декабря.

Он вошёл, и тепло обняло разом, как обнимает после мороза, — с запахом еды и чего-то печёного. Светлана обернулась от стола: раздевайся, стынет. И это «стынет», простое, про еду, было лучше всякого праздничного слова. Он повесил пальто, постоял, отходя от улицы, чувствуя, как горят щёки и оттаивают пальцы; войти с мороза в тепло и враз отогреться — этой лёгкости молодого тела он так и не научился не замечать.

Старый Новый год был праздник негромкий, домашний, второй после большого — встречали его без курантов и без большого застолья, для себя, как доедают добрую вещь, отложенную про запас. В городе его и не заметить было: ни радиол на весь двор, ни гостей по лестницам — каждый сидел за своим столом, со своими, и редкие окна гасли рано. Светлана накрыла на двоих, на углу стола, скромно, но с толком: достала припрятанный с большого Нового года студень, поставила миску квашеной капусты со своей клюквой. На блюдце лежал ломоть пирога, оставленный с воскресенья и подсохший по краю, — его приберегли нарочно к этой ночи. Всё было её, домашнее, сбережённое впрок, и оттого стол смотрелся не бедно, а припасливо. Они сели вдвоём, и он впервые за зиму ел не на ходу, не стоя, не в пальто, а сидя, без часов в голове. Раз он по привычке потянулся к запястью, глянуть, который час, и не нашёл часов: снял их ещё в дверях и сам не заметил. Спешить было некуда, и тело привыкало к этому медленнее, чем он сам.