— Черток сам скажет. Конец недели, наверное.
— Спасибо, Нина Яковлевна.
— Не за что, Ефремов.
Он вышел из приёмной. Решение, принятое на лестничной площадке, было простым и окончательным: не просить, не намекать, не подходить к Семихатову. Если возьмут — возьмут. Если нет — значит, нет, и это тоже правильно: нельзя всё время быть там, куда хочешь.
* * *
У проходной на доске объявлений в пятницу вечером появился машинописный приказ
«Список лиц, направляемых в служебную командировку. Утверждён начальником отдела СУ».
Глаза пробежали список от начала до конца. Поедут Нефёдов, Дима, двое из смежного отдела, а вот Костя — нет. Но главное, что в этом списке был Ефремов А. Н.
Он продолжал еще некоторое время смотреть на свое имя, не обращая внимания ни на что вокруг.
На улице уже чувствовалось что-то осеннее — воздух стал чуть острее, запах другой. Да и листья на тополях у главного корпуса начали желтеть с краёв.
Ефремов А. Н. в списке. Впереди две с небольшим недели.
Глава 6. Дорога на пятый
В субботу 21 сентября Аркадий разложил на кровати то, что собирался везти. Две смены белья, тёплый свитер крупной вязки, запасные носки, бритва в кожаном чехле, мыло в металлической мыльнице, зубной порошок, полотенце. Отдельной стопкой — то, что в портфель: коленкоровая тетрадь, две перьевые ручки, чернильница в плотно закрытом стакане, обёрнутая старым чехлом от очков прежнего Аркадия. Конверт с командировочным — в боковой карман, чтобы не замялся. Стоял над этим списком уже несколько минут и всё равно не закрывал чемодан.
Чемодан был старый, костромской, с латунным замком, который щёлкал чуть хуже, чем должен; внутри — сухой запах подкладки. Аркадий проснулся ещё до света, привыкая к мысли, что через два дня его здесь не будет. Под одеялом было прохладно — впервые с июля, — а пол в общежитии уже совсем холодный: отопление включат не раньше первого октября.
Где-то к девяти Пашка за стеной начал ходить — слышно было, как скрипит соседская кровать, потом дверь, потом шаги в умывальник. Аркадий не вышел.
К полудню всё было сложено. Он сел за стол, открыл коленкоровую тетрадь — на первую страницу, где в одну из первых ночей написал четыре слова под обложкой:Не предать. Не соврать. Помнить зачем. Над ними было пусто на полпальца. Обмакнул перо и добавил:Не торопиться . Без даты. Промокнул и закрыл тетрадь.
Под матрацем лежало письмо матери, пришедшее в начале сентября. Он перечёл его ещё раз — про Лялю, про отцово колено к погоде, про костромские листья — и положил конверт обратно: письмо было для дома, не для дороги.