Он проснулся в темноте, не понимая сразу, где. Двор-колодец в окне, трубы в стене, тёплое плечо Светланы рядом, её ровное дыхание. Пятница, серое утро ещё не настало. Он лежал и смотрел в потолок, и сон уходил из него быстро, как вода в песок, оставляя только то простое и неуместное — про чайник, который остыл. Странно было, что заботливый голос приходит вот так: не наяву, где его уже нет и быть не может, а в темноте, из ниоткуда, и говорит про чай.
Он был женат. На женщине, которую любил по-настоящему, сам, от себя; которая спала сейчас в полушаге от него, переплетя с ним пальцы. У неё было право на всё в этой их общей жизни — на его дни, на его молчание про работу, на его усталость, на детей, которые, может, ещё будут. На всё, кроме одного. Кроме того, что снилось ему минуту назад и таяло теперь. Этого он не расскажет никому — ни Светлане, ни матери, ни Ляле, ни Пашке, никому из тех, кто сегодня сидел за тесным столом и пил за его счастье. Глубже всего он врос в эту жизнь именно сегодня, расписавшись чужой фамилией и взяв жену, — и в ту же ночь к нему пришло из ниоткуда то, что он не разделит с ней, как бы ни любил. Он закрыл глаза. За стеной ровно гудели трубы.
Глава 13. Закрытый указ
Переезд занял один вечер. Светлана приехала с двумя чемоданами и клетчатой сумкой, перетянутой бельевой верёвкой, а он перенёс из холостяцкой комнаты на этаж ниже и в другое крыло то немногое, что было своим: книги, бритвенный прибор, две рубашки, тетради. Семейный коридор оказался тише и плотнее студенческого — двери ближе одна к другой, за некоторыми детский плач или шаги, домашнее хождение взрослых людей, которые знают, что у Петровых из тридцать второй опять течёт кран и что Гущины ложатся поздно. Комната была метров двенадцать. Узкая, одно окно, зато с балконом, на котором прежний жилец оставил деревянные решётки под цветочные горшки.
Светлана расставляла вещи с методичностью лаборантки — сначала нужное, потом остальное. Он не лез под руку. Ему было всё равно, с какого края лежат полотенца, а она знала, что ей важно, и делала молча.
— Лампу сюда поставлю, — сказала она, примеряя зелёный абажур к тумбочке у изголовья. — Чтобы тебе по вечерам считать, а мне не мешало.
— Поставь.
Лампа была такая же, как у всех инженеров в корпусе, — он давно собирался купить и не купил, а теперь она появилась сама, из её прежней жизни. К ночи в комнате стоял её порядок: репродуктор на полке, рядом стопка книг, лампа на тумбочке. За окном темнело рано, к половине пятого наступала зимняя ночь, и репродуктор делался главной живой вещью в комнате: бормотал что-нибудь, пока они ужинали, пока она штопала, пока он раскладывал бумаги на углу стола.