Говорили коротко. О значении работы, об итогах года, о тех, кого страна отметила. Фамилии звучали негромко: здесь все знали, о ком речь, громкость была лишней. Зачитывали, с мест вставали, выходили к столу, получали; зал отвечал ровными аплодисментами — теми, какими провожают человека к доске с чертежом и встречают обратно. Черток вышел где-то в середине списка. Аркадий видел его сбоку, через несколько рядов: тот коротко кивнул чему-то сказанному у стола, принял, пожал руку, вернулся на место — без лишнего, ровно, как делал всё. Хорошо, подумал Аркадий, — простая и деловая первая мысль: заслужил. Начальник, у которого он писал первую справку ещё в июле и который тогда поймал его на выдуманном профессоре да так и не выдал, теперь стоял среди награждённых, и это было правильно.

Его фамилии в списке не было, и он знал это с утра, ещё когда шёл сюда. Слишком молод, слишком мал в должности, не то подразделение. В закрытых организациях награды расходятся сверху вниз — сначала те, кто принял решения, потом ведущие, потом следующий слой, и где-то там кончаются. Он стоял ниже, чем кончалось.

И сидел спокойно. Не равнодушно — спокойно, как смотрят на чужое дело, к которому относятся без неприязни. Осенью у него болело. Там, где не было выбора, где он знал про полигон, и про бокс в отсеке, и про утро третьего ноября, и всё равно стоял рядом и делал работу. Та тяжесть была своя, он носил её сам. Здесь не болело совсем. Он не хотел наградной строчки и понял это только сейчас, по тому, как ровно сидел: смотрел, как других вызывают к столу, и ничего в нём не двигалось. В списках были люди, которым это важно по-настоящему: прибавка к жалованью, признание начальства, фотография в стенгазете. Всё настоящее. Просто не его.

К концу списка он поймал взглядом фигуру у дальней стены, чуть в стороне от президиума. Невысокий, коренастый, в тёмном пиджаке, руки за спиной. Он не выходил к столу. Его имя в таких залах не звучало и не должно было звучать — страна не знала его фамилии вообще. Так было заведено: в закрытых бумагах его фамилия была, а за их пределами — нет. В зале сидело человек двести, которые знали, кто он. За стенами зала была страна, для которой он был никем — безымянным отцом железного шара, что пищал из репродукторов всю осень.

Аркадий смотрел на него несколько секунд. То, что ждало его впереди, лежало в нём глубоко, далеко, в том месте, куда он давно отучился заглядывать на работе. Он отвёл взгляд.

Зал поднялся, захлопал плотнее. Аркадий встал и хлопал вместе со всеми. То, что эти люди сделали за год, стоило того, чтобы встать.