* * *

Из Дома культуры он пошёл через двор. Декабрьский воздух стоял белый и сухой, снег скрипел, изо рта шёл пар, в четвёртом часу уже синели сумерки. Поворот к первому отделу он нашёл, не задумываясь: дорогу сюда он помнил с июля, дубовую дверь с матовым стеклом — тоже. Шёл легко. Декабрь и два с лишним года за плечами на молодом шаге не сказывались никак.

Дежурный был тот же, что и в июле, — немолодой, в тёмном пиджаке, на лацкане медали, носимые по привычке, не для вида. Он сверил фамилию по списку, снял трубку внутреннего.

— К вам Ефремов.

Короткая пауза на том конце.

— Пусть идёт. Третий налево.

Коридор был длинный, с одной лампой посередине, по обе стороны двери без табличек, только номера. Шаги по серому линолеуму отдавались гулко. Здесь не ходили без дела. Третья слева. Он постучал, изнутри сказали «войдите» — ровно, тихо, тем же голосом, что и полгода назад.

Калинкин сидел за столом спиной к окну с решёткой, лицо в полусвете. Папка, блокнот, карандаш; у края пепельница с окурком «Беломора». Ленин и Дзержинский на стене — обязательный реквизит, давно переставший попадаться на глаза отдельно, как трещина в потолке, которую перестаёшь видеть.

— Здравствуйте, Аркадий Николаевич. Садитесь.

Стул был деревянный, без обивки и чуть ниже кресла Калинкина. Аркадий сел, ноги ровно, руки на колени. Калинкин раскрыл папку, но смотрел не в неё — на него.

— Семейное положение изменилось с ноября, обновляем данные. Светлана Алексеевна Морозова, теперь Ефремова. Лаборантка НИИ фармакологии Академии медицинских наук. Переехала к вам.

— Так.

— С работой здесь пока не определилась?

— Переводится. Ещё не решено.

— Угу. — Карандаш сделал короткую пометку, Калинкин на блокнот не глянул. — Комната в семейном секторе. Подтверждаете?

— Подтверждаю.

Голос у него был ровный, без вопросительной интонации в конце и без всякого нажима, — такой, каким снимают показания с прибора. Он не повторялся и не спешил. А папка пополнялась строчками. Светлана Алексеевна Ефремова, лаборантка, переехала, с работой не решено. Та, кого Аркадий утром видел за столом с кружкой чая, кто берёг конфеты в тумбочке и ставил книги в своём порядке, ложилась сюда сухими строками. Тесная комната в ночь свадьбы, её «я тебя всё равно узнаю» в темноте, мать с письмом из Костромы, Ляля с её вопросами — ничего из этого в строку не входило, и Калинкин ничего из этого не вписывал. Вписывал, что вписывается. Этого хватало для работы. И холодок шёл от этого ровно такой — не угрожающий, а как от оконного стекла зимой: знаешь, что оно тут, не обжигаешься, и оно всё равно не тёплое.