— Нормально. Суп хороший.

И только теперь, отламывая хлеб и не поднимая глаз, она спросила между делом:

— А у тебя как день?

— Планёрка затянулась. Почти до обеда. Потом в отделе.

Рука в эту секунду тянулась к хлебу, отломила кусок, взгляд он не поднял — обычное движение, ничем не отмеченное. Светлана кивнула, отложила ложку и поднялась поставить чайник. Он сказал ей вслед — чаю, если не трудно.

Он сидел один и слушал её шаги по коридору.

Снаружи было тепло. Зелёная лампа, суп, её шаги где-то рядом за стеной. Через три минуты она вернётся, поставит чашку, сядет, скажет ещё что-нибудь, и вечер пойдёт дальше, ровно и по-домашнему. А в октябре, в телефонной будке вахтового коридора, когда он подменил содержание разговора на рабочее, пальцы на трубке сошлись плотнее, голос упал на полтона ниже, чем надо, — и он это чувствовал, удерживал в себе и снаружи. Сейчас он сказал «планёрка», и не сдвинулось ничего. Голос вышел ровно, рука пошла к хлебу как всегда, под рёбрами не дрогнуло. В октябре была тайна, которую инженер не несёт домой жене, — это было понятно и оправдано, за этим стоял допуск, режим, чужая жизнь и собака в боксе. Сейчас за «планёркой» не стояло ничего такого. Просто коридор первого отдела вместо честного «ходил отметиться в режимный», который ничем ему не грозил. Он мог сказать правду и не сказал — не потому, что нельзя, а потому, что молчать стало привычнее, чем говорить. Разницу между октябрём и этим вечером он видел отчётливо. Соврать вышло легко, без усилия, — и важным было как раз это.

Светлана вернулась с чаем, поставила перед ним, села, расстегнула верхнюю пуговицу — натоплено. За стеной что-то стихло, потом снова задвигалось.

— К Новому году все таскают, — сказал он, кивнув на стену.

— Своё-то мы уже перетаскали. — Она подобрала под себя ногу.

Она помешала чай ложкой, поставила кружку. Лицо спокойное, домашнее. От вопроса про день на нём не осталось и тени. Приняла, что он сказал, и пошла дальше: к соседям, к супу, к тому, что лежало рядом и требовало рук. Соврал — прошло гладко, без зацепки. И гладкость эта была главным, что случилось за вечер.

Он допил чай. Снаружи было тепло — лампа, остывающий суп, её голос рядом. Внутри лежала трещина, тонкая, сегодняшняя, первая. Появилась она не от тайны и не от работы, а от пустяка — от планёрки, которой не было. Тонкая, своя, она никуда не делась — лежала под теплом и не мешала теплу, и тепло её не затягивало.

* * *

Тридцать первого снег лёг заново. Прежний, декабрьский, посерел и осел, а ночью насыпало свежего, и утром двор стоял белый и чистый. Аркадий видел это в окно, пока брился: угол соседнего корпуса, полоса неба, снег на козырьке крыльца. К вечеру подморозило, деревья замерли.