В подъезде стоял тот же ночной холод, что и во дворе; лестница не топилась, и каждый пролёт он узнавал в темноте по знакомой выбоине на повороте. На своей площадке постоял у двери, нашаривая ключ и слушая, нет ли за нею её шагов. Шагов не было.

Дверь он открыл тихо, как открывают там, где спят. Комната выстыла на одного — не холодом даже, холод был обычный, ночной, а тем особым нежильём, какое заводится там, где весь вечер пробыл один человек и обходился малым, не разводя тепла на двоих. Верхнего света он зажигать не стал; со двора, от дальнего фонаря, через ничем не закрытое окно ложилось ровно столько, чтобы видеть, не натыкаясь. На столе было прибрано — и всё же не пусто. Посередине, под перевёрнутым блюдцем, стояла рюмка, одна; рядом лежала вилка — чистая, не пущенная в дело, а вынутая и положенная так, будто её доставали из ящика и раздумали. Стол был накрыт на двоих и сведён к одному ещё с вечера: второй прибор она унесла сама, не дождавшись, и убрала за собой так, чтобы наутро ничто не корило.

Её пальто висело на крючке у двери ровно, как вешают, когда никуда больше в этот вечер не собираются; рядом пустовал второй крючок, его, не занятый с самого утра. На этажерке висел отрывной календарь. Верхний листок был оторван и положен сверху стопки, лицом вниз, а на новом, обнажившемся, чёрным по серенькой бумаге стояло: 1 января, четверг. Она перевела его сама, своей рукой, как переводят на новый день, — дождалась полуночи, встретила год, оторвала вчерашнее и легла. Аркадий глядел на эту дату дольше, чем давеча на ленту. Аварию он умел читать по следам: по своду нагрузок, по обрезанной на полусекунде кривой, по тому, чего на месте недостаёт. Вечер своей жены он прочёл точно так же — постфактум, по убранному второму прибору, по перевёрнутому блюдцу, по оторванному её рукой листку, — прочёл умело, по всем приметам, и с опозданием на целую ночь.

Он постоял посреди комнаты, не зажигая света и не раздеваясь; иней таял на воротнике, и холодная капля сползла за ворот, но шевелиться не хотелось. Где-то на самом дне усталости лежало простое: этот вечер не переписать, как не переписать машину, потерянную на трассе, — только машину разбирала бы комиссия, а вечер заносить в акт было некому, да и нечего.

Светлана спала, отвернувшись к стене, подобрав одеяло к подбородку. Год назад в эту самую ночь они сидели за этим столом вдвоём, стол был полон, и Пашка стучал в дверь своим условным стуком и приносил с собой бутылку и шум. Сейчас никто не стучал — в дверь не стучали давно. Стол был сведён к одному. А тот, кто сидел тут в ту ночь и встречал с ней первый их общий Новый год, был, если разбираться честно, уже не вполне тем, кто стоял теперь у порога с лентой в кармане и не помнил про праздник. Аркадий разулся у двери, чтобы не бить каблуком по полу.