Вот и весь разбор. Честную половину услышали и записали; она ляжет в дело и будет права на бумаге. Вторую половину, ту, без которой первая ничего не значит, доказать он не смог — и не докажет, пока не заговорит само то, чего предъявить нельзя. Аркадий встал, забрал придвинутый лист и убрал его в папку. Семихатов уже склонился к своему краю над какой-то другой бумагой; Мишин стоял у графика, спиной к столу, и водил пальцем по апрельской строке, прикидывая что-то своё, к Аркадию уже не относящееся. Разбор закрылся за его спиной прежде, чем он дошёл до двери. Апрель остался стоять на стене, где стоял.

* * *

В коридоре его нагнал Черток. Поравнялся у лестницы и, не задерживая шага, кивнул на лист в руке Аркадия.

— Считайте дальше, Ефремов. Принесёте чем доказать, вернёмся к нему.

Он выждал ровно столько, чтобы это не прозвучало утешением, и прибавил уже на ходу, тише:

— Не вдруг это считается. Бывает, что и не вдруг.

Он свернул в своё крыло, и шаги его стихли за поворотом. В последней фразе что-то было — не обещание и не намёк, а будто Черток оставлял для самого себя место под то, чего пока не мог ни назвать, ни доказать наравне с Аркадием.

Аркадий пошёл вниз по стёртым ступеням и думал, что эта обмолвка про «не вдруг» весила больше всего, что внесли сегодня в протокол. Черток не утешал; утешать он не умел и не любил, и сказал ровно то, что думал. А думал он, похоже, что молодой инженер с пустой строкой под выводом может оказаться прав раньше, чем эту строку научатся выводить как полагается. Вслух такого не говорят, и Аркадий не ждал, что скажут. Доказать он сегодня не доказал ничего. Но впервые с тех пор, как сел писать ту записку, рядом оказался человек, который не поверил ему на слово и всё-таки не закрыл дело совсем.

Аркадий вернулся в отдел, к своему месту в дальнем ряду. К концу дня в зале держался обычный рабочий шум: у соседа дёргался «Феликс», считая и сбрасывая, у крайнего островка кто-то вслух читал колонку, и её переспрашивали через стол. За высокими окнами уже синели ранние мартовские сумерки, и по залу один за другим зажигали верхний свет. Он сел и развернул лист на столе.

Мишинская пометка стояла на левом поле, у той самой строки: короткая цифра, его пересчёт, сошедшийся с аркадиевым до знака. Запас был посчитан чисто; тут и впрямь спорить было не с чем — ни ему, ни Аркадию, ни кому угодно. А ниже, под последней строкой, белело пустое поле, то самое, по которому Мишин постучал карандашом дважды. Этого места Аркадий не заполнил за две недели и не заполнит. Причинную строку туда было не вписать ни сегодня, ни через месяц — не оттого, что он её не знал, а оттого, что знал слишком хорошо и не с той стороны, с какой её узнают честно.