К двум часам разговоры в зале стихли сами собой. Не оттого, что кто-то скомандовал, а так, как стихает вода, когда перестают мешать ложкой. Дачник договорил про яблони и умолк. Инженер в углу отложил резинку, сдул крошки в последний раз и сидел теперь неподвижно над чужой схемой. Тишина в зале сделалась плотной, рабочей, и в этой тишине каждый шорох звучал отдельно и резко: скрип стула, шелест отложенного листа, чьё-то покашливание у дальней стены. Аркадий сидел, положив ладони на закрытую тетрадь, и знал, что эта тишина вот-вот сломается, и что сломает её тот самый аппарат у двери, и что после этого день пойдёт по другому руслу, которого уже не повернёшь.

Он знал примерно не час пуска — час, когда обычно доходили первые сводки. И когда минутная стрелка на настенных часах подобралась к нужному делению, внутри у него подобралось тоже. Верить минутам было глупо: там, на полигоне, за тысячи вёрст, жили по своему времени, по своей готовности, по своим задержкам, и стрелка в воскресном зале к тому пуску отношения не имела. Но он всё равно следил за ней, и за чёрным аппаратом, и за дальней дверью разом, держа все три точки сразу, как держат взглядом то, что вот-вот должно сдвинуться. Двор за окнами понемногу терял дневной свет; серое в нём густело, готовясь к долгому весеннему вечеру. Кто-то из дежурных зевнул и сказал, что, видно, сегодня уже не дождёмся и можно по домам. Ему не ответили.

Телефон зазвонил.

* * *

Звонок был резкий, дребезжащий, на весь пустой зал, и от него вздрогнули все пятеро. Молодой инженер был ближе всех, он снял трубку на втором сигнале и назвался по форме. С полминуты слушал, придерживая трубку плечом и подтягивая к себе блокнот, потом коротко отозвался, что записывает, и стал писать. Семихатов поднялся из-за стола и подошёл, встал у столика рядом. Дачник тоже встал и сделал шаг ближе. В зале слышен был только его голос, ровный и негромкий, повторявший за тем, кто говорил на той стороне провода:

— Пуск был. Машина разрушилась на активном участке.

Он положил трубку на рычаг, дописал последнее слово и поднял голову. Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который вслух повторил то, во что сам ещё не успел поверить.

— С полигона передали. Изделие потеряли на активном участке, до отделения. Машины нет.

Никто ничего не ответил. По залу прошло короткое движение — инженер из угла привстал, опираясь о стол, дачник переступил с ноги на ногу, — и снова стало тихо, только иначе, чем минуту назад. Тогда тишина была ожиданием; теперь — оседанием. На режимном предприятии не вскрикивают и не хватаются за голову: пуски срывались и раньше, люди тут были не первого года, и каждый знал, что выказывать чувства не положено да и незачем. Семихатов спросил коротко, сколько отработали до отказа. Тот заглянул в блокнот и ответил, что точную секунду не передали, источники сходятся плохо, известно только, что на активном, до отделения боковушек. Семихатов больше не переспрашивал, стоял у столика и смотрел в блокнот через его плечо, будто хотел вычитать там что-то сверх записанного.