Аркадий остался на месте и ждал — не сводки, она уже была, а того, что должно прийти следом, и что он тоже знал наперёд. И когда в дальнем конце зала открылась не главная дверь из коридора, а маленькая, внутренняя, та, что вела в приёмную, он не вздрогнул и не удивился.

* * *

Черток вошёл быстро и сухо, как входит человек, у которого тело давно подчинено делу и не делает ничего лишнего. Невысокий, поджарый, в движении он напоминал хорошо отлаженный прибор: ни одного жеста впустую, ни одной задержки. Он не остановился у двери, не оглядел зал, не стал ни с кем здороваться за руку. Прошёл серединой, мимо пустых спаренных столов, и остановился у места Аркадия. Не сел. Зимой, в своём кабинете, он весь тот разговор просидел за столом не поднявшись, вдавленный в кресло, и эта его тогдашняя неподвижность давила сильнее любых слов. Сейчас он стоял, и стоял близко, и это было совсем другое.

Секунду он молчал, глядя на Аркадия сверху вниз — не давяще, а так, как смотрят, проверяя, прежде чем сказать. В зале сделалось ещё тише, чем было. Черток говорил всегда негромко, но в комнате его слышал каждый, и сейчас каждый, не оборачиваясь, слушал — и Семихатов у своего стола, и дежурные, и инженер в углу.

— Вы были правы.

И замолчал. Не «нам следовало», не покаяния, не объяснений, почему зимой не дали и кто на этом настоял, — ничего из того, чем взрослый человек обыкновенно смягчает такие слова себе и другому. Три слова и пауза за ними. Аркадий понимал, что это и есть вся плата, какая будет: что больше ни сегодня, ни после ему этого не повторят и в бумагу не занесут, и что сказано это здесь, при всех, нарочно при всех, а не отведя в сторону для приватного отпущения. Внутри коротко отозвалось, что радоваться тут нечему, что эти слова — не из тех, за которые говорят спасибо. Вслух он не ответил. Любое слово прозвучало бы сейчас либо обидой, либо торжеством, а ни того, ни другого в нём не было.

Черток ответа и не предполагал.

— Теперь у нас две недели. До пятнадцатого мая. — Тон у него переменился на рабочий, и он повернулся вполоборота, словно обращался уже не к одному Аркадию, а ко всей группе, которой в зале не было. — Делайте.

Две недели отозвались в нём глухо. Зимой эти же две недели давали под другое — под то, чтобы доказать, что раскачка есть; тогда срок стоял стеной, в которую он бился, не имея чем доказать. Теперь машины не стало, доказывать было нечего, и те же две недели разворачивались в обратную сторону: не доказать, а исправить. Перемену знака он отметил про себя одной короткой мыслью и задерживаться на ней не стал — времени на это не было, времени теперь не было совсем.