— Работать будет вся группа. — Черток говорил коротко, по делу, и каждое слово ложилось отдельно, без нажима. — Гасить продольную. Демпфирование, перебалансировка по тракту. Семихатов своих поднимает сегодня же, обзвон с вечера. Вы — со всеми вашими февральскими выкладками, что у вас осталось, завтра с утра на стол. Все, кто в группе, — завтра в зале с восьми.

— Понял, сделаю. — Аркадий накрыл ладонью закрытую тетрадь.

Холод, что стоял между ним и Семихатовым с февраля, никуда не делся и за эту минуту не растаял. Но дело, которое им только что положили — на двоих и на всех, — было больше этого холода, и в нём оба места, и его, и Семихатова, теперь стояли рядом не по доброй воле, а по необходимости, и это выходило даже честнее всякого примирения. Семихатов поднялся из-за стола, и по тому, как он поднялся, видно было, что для него воскресный вечер уже кончился и началась работа: он потянулся к телефону у двери первым.

Черток повернулся уходить так же скоро, как пришёл. У прохода на секунду задержался, окинул взглядом зал — пятерых, кто в нём был, — и ничего не прибавил: ни напутствия, ни «не подведите». Короткое движение головой, означавшее, что разговор окончен, быстрый шаг к маленькой двери, в которую вошёл. Дверь притворилась за ним тихо.

В зале осталась его тишина — другая, чем была до него. За спиной у Аркадия молодой инженер уже крутил диск, Семихатов диктовал ему первую фамилию. Аркадий сидел над раскрытой тетрадью, в которой за весь день не появилось ни строчки, и впервые за этот день она была ему не в тягость: писать снова стало о чём. Из угадавшего, который ничего не мог, он за одну минуту сделался исполнителем, которому есть что делать, и перемена эта оказалась тяжелее, чем легче: впереди лежали две недели, исход которых он один на всём предприятии знал наперёд, и нести это знание теперь предстояло уже не сидя, а на ногах.

* * *

К проходной он вышел в начале седьмого, когда апрельский день и не думал гаснуть. Поток в выходной был жидкий: впереди несколько человек, турникет щёлкал нечасто, и щелчки эти раздавались в гулком проёме отдельно, поодиночке, без той плотной очереди, что собиралась тут по будням к шести. На улице стоял длинный вечерний свет, низкий и тёплый, какого зимой не бывает и от какого он за этот серый день в зале успел отвыкнуть; свет ложился вдоль стены здания жёлтой полосой, и в лужах у дорожки догорал тот же свет — уже не серый, как днём, а золотистый, тяжёлый. Пахло мокрой землёй и оттаявшей корой, и где-то за корпусами заводили мотор. Усталость дня лежала на плечах ровно, без надрыва, и в этой усталости была даже какая-то тихая ясность: впереди две недели, и в них теперь есть что делать, а сегодняшнее уже позади.