Он ничего не сказал. Всякое слово вышло бы либо радостью, которой он не чувствовал, либо тем подлым «я же говорил», от которого его мутило ещё с того воскресенья в апреле. Вместо слова он опустил глаза на свою тетрадь. Она лежала перед ним раскрытая, и страница была исписана его рукой, плотно, до полей, — балансировка, демпфирование, столбцы пересчётов двух недель. Зимой и в апреле он сидел над такой же тетрадью и не мог вписать в неё ни строчки, потому что знал, а делать было нечего, и пустая тетрадь была хуже всякой работы. Теперь она была полна, и полна не тем, что он помнил, а тем, что он сделал. Он перевернул страницу, на чистую, и писать на ней пока не стал; прижал ладонью, и хватило этого.

— Ефремов. — Семихатов не повернул головы. — Сводку по своему участку к завтрашнему. Раз вышло — оформляем как положено, по форме, со всеми режимами.

— Сделаю.

И это было правильно. Машина вышла, изделие отработало, а раз так — на бумаге должно остаться, что и почему, чтобы в следующий раз не начинать с пустого листа. Аркадий придвинул свод поближе и стал переносить в него прогоны, по порядку, аккуратным канцелярским почерком, каким велся весь журнал, — спокойно, по форме, как делал бы любой инженер на его месте.

К концу дня про дублёр уже никто не вспоминал. Зал жил завтрашними сроками, нависающим планом, чьим-то расчётом, который не шёл; машина, ради которой две недели не спали, ушла на орбиту и из разговоров вышла так же буднично, как выходит вчерашняя газета. Аркадий не чувствовал ни пустоты, ни подъёма, одну только ровную усталость. Он досидел свод до места, заложил недописанное промокашкой, убрал тетрадь под стяжку и пошёл к умывальнику ополоснуть лицо перед дорогой.

* * *

После пятнадцатого аврал отпустил не сразу. Ещё неделю сводили отчёты, дописывали то, что в спешке доводки шло мимо бумаги, разбирали стенд. Зал понемногу возвращался к обычному ходу: снова заводились разговоры о постороннем, про отпуска и про футбол, кто-то опять засел за свой давний расчёт, отложенный на две недели. Аркадий сдал свой свод, получил его обратно с двумя пометками Семихатова на полях, поправил, сдал начисто. Дело закрывалось, как закрывают папку: подшил, завязал тесёмки, поставил на полку. Странно было после двух недель аврала возвращаться домой засветло, ужинать не на бегу и слышать, как Светлана рассказывает про свою лабораторию, и замечать, что слушает её всю, не оставляя половины головы на работе. Аркадий понимал, что затишье это ненадолго, и не загадывал. В этой тишине после закрытого дела его и застал Черток.