Он знал изнутри, как это делается. Год за годом план тянет за горло, узлы идут встык. И всякий раз кажется, что обойдётся, раз прошлый раз обошлось. Спешка в такие месяцы и не похожа на спешку, она похожа на обычную плотную работу, какую тянут все вокруг, и тем она опасна. Аркадий видел её и так, как видели все, и так, как мало кто видел, — наперёд, до исхода. От этого второго зрения руки только тяжелели: видеть он видел, а связаны они были тем же сроком, что и у всех.

Семихатов прошёл мимо к концу дня и остановился на полшага.

— Ефремов. Новая машина в графике. По вашей части стенд как, пройден?

— На прошлой пройден, — Аркадий отложил карандаш. — На этой пока смотрю.

— Смотрите, — Семихатов уже шёл дальше и бросил через плечо, не оборачиваясь: — Сроки в этот раз тесные. Держите в уме.

Он ушёл к себе, а Аркадий остался со словом «стенд», которое легло ему не туда, куда оно легло у Семихатова. У того стенд был строкой графика, пройденной или непройденной. У Аркадия за этим словом стояла осень, ночь и цифра, добытая на возбудителе, и он уже знал, ещё не думая об этом всерьёз, что осмотром тут не обойдётся.

К вечеру двор совсем потемнел, в окнах корпуса напротив зажглись редкие лампы. Аркадий собрал бумаги, но график у двери задержал его на лишний шаг. Плотно. Слишком плотно для машины, которой ещё нет в металле. Прицел у него был наведён всю зиму, наведён твёрдо. А приложить его пока было не к чему: большое не достать, малого ещё не видно.

* * *

В четверг очередь дошла до его участка на новой машине, и Аркадий сел разбирать график наземной отработки строка за строкой. Шёл сверху вниз, по узлам, сверяя, что и когда уходит на стенд, — и дошёл до своего, и нашёл там, где должна была стоять работа, пустоту.

Демпфера продольных колебаний на стенде новой машины не было. Строку наземной отработки на этой конфигурации либо вычеркнули вовсе, либо сдвинули за обрез срока, а рядом кто-то приписал по-хозяйски спокойно: «демпфер штатный, дотянем в полёте». Он перечитал. Демпфер был тот самый, осенний: на стенде он тогда поймал раскачку и срезал ей амплитуду на пойманной частоте, и по нему у Аркадия лежала в столе своя цифра, снятая собственными руками.

Он стоял над доской и узнавал. Не машину — болезнь. Ту же, что в чужой полстроке про юг: спешка, экономия на земле, расчёт на то, что в полёте обойдётся. Здесь она помещалась в одну вычеркнутую строку под кнопкой, в полуметре от его лица.

Аркадий достал из стола свою осеннюю запись, расчёт по пойманной раскачке и сверку демпфера на той, прошлой конфигурации, и положил рядом с компоновкой новой машины. Конфигурации не сходились. У новой ступени иначе шла заправка, иначе была подвешена сама ступень, иначе ложились частоты; демпфер, настроенный под прошлую машину, на этой попадал уже не в ту полосу, в какую его настраивали. А продольная раскачка тем и страшна, что кормит сама себя: малое колебание тяги качает столб топлива, столб качает тягу сильнее, и за секунды это разносит машину, если демпфер не на месте и не в своей полосе. То, что узел отработал осенью, на новой машине пока не значило ничего. Проверить это можно было одним способом — поставить на стенд и прогнать. Без этого оставалось верить на слово, что в полёте дотянут.