Новое уже лежало на столах. Компоновка следующей в лунной серии, синьки третьей ступени, а у самой двери — плотный, без зазоров, график наземной отработки, пришпиленный к доске четырьмя кнопками. График Аркадий пока обходил глазами мельком: своего в нём ещё не искал, машина была чужого дня, не его участка.
К полудню Семихатов принёс с планёрки стопку спущенных сверху бумаг и пошёл раздавать по участкам. Ведущий лунной группы был, как всегда, сух и краток. Он клал листы на край каждого стола, называл, что кому, поправлял круглые очки и шёл дальше, не задерживаясь на разговор. Аркадию досталась сводка по смежникам — кто что держит к весне, какие узлы идут в график, какие сдвигаются.
Свою строку он нашёл сразу, прочёл, отметил для себя сроки. А ниже, через пропуск, стояла чужая, и взгляд зацепился за неё сам. Сухая канцелярская фраза без всякого нажима: по высококипящим компонентам работы сосредоточить на днепровском направлении, решение принято в верхах. И всё. Полстроки про то, что где-то далеко, на юге, выбрали для большой машины топливо, которое будет стоять в баках готовым к пуску, не требуя ни кислорода в последний час, ни долгой возни с заправкой.
Аркадий задержал взгляд на листе дольше, чем того требовало дело, и поймал себя на этом — большой палец сам собой прижал бумагу к столу. Он один в этом зале знал ей цену, ту, которую эта полстрока возьмёт в свой срок: осенью будущего года, на дальнем поле, под фамилией, которую он не позволял себе называть даже мысленно. Число и месяц он помнил так же твёрдо, как помнил собственный день рождения по новому, ненастоящему паспорту. Наземную отработку там погонят в спину сроку точно так же, как гонят везде, где план давит на проверку. И сделать он не мог ничего. Двадцать четыре года по бумаге, инженер второй категории, голос, который весит ровно столько, сколько весит его подпись под расчётом, — то есть нисколько там, наверху, где это решали. Скажи он хоть слово вслух — спросят, откуда знает, и спросят правильно. Большая беда стояла стеной, без щели.
Он положил сводку в общую папку и вернулся к своему. Холод от чужой полстроки осел где-то под рёбрами и не уходил, а деть его было некуда — ни в работу, ни в слово.
Обед в столовой — борщ да котлета с подливой — обошёлся в четыре рубля. После него он сел за следующую машину. Свой участок на ней был тот же, что и всегда: продольные, устойчивость, демпфер. Он прогнал по предварительным данным первый режим, прикинул усилия в подвеске, и работа пошла обычная, расчётная, неспешная. Но из-под неё, с того самого графика у двери, проступало одно и то же — сроки. Лунную серию гнали весь прошлый год, гнали и теперь, и новую машину вписали в календарь так же плотно, встык, без воздуха между узлами. Аркадий это видел. Пока только отмечал про себя, тревоги в этом ещё не было: так, наблюдение, зерно.