* * *

После трёх он понёс листы к копировщику — две схемы под светокопию, обычное дело на четверть часа. Очередь в светокопию оказалась длиннее обычного, потом не находили его вчерашнюю ведомость, потом нашли, и наверх он поднимался уже в начале пятого, с ведомостью под мышкой, думая о том, что Пашке надо её занести.

На лестничной площадке второго этажа стояли двое из двигательного отдела. Один договаривал, понизив голос до того особого служебного полушёпота, которым в этих стенах сообщают то, чего ещё нет в сводках:

— …на активном ещё. Раскачало, говорят.

Второй молчал. По тому, как он молчал, спрашивать было не о чем.

Аркадий прошёл мимо ровным шагом. До двери комнаты оставалось шагов двадцать, и на этих двадцати шагах он успел понять, что несёт весть в себе уже готовой, как несут подписанный документ: осталось только сличить с тем, что за дверью.

В комнате знали. Это читалось не по лицам даже — по позам. Кто-то стоял у окна, к которому весь день не подходил. Двое сидели над одним листом, не глядя в него. У компоновочного стенда блока Е не было никого, и сам стенд, обычно незаметный, как мебель, стоял у стены отдельно от всего, и на него старались не смотреть. Пепельницы наполнились раньше обычного; окно у дальнего стола кто-то всё-таки приоткрыл, и из щели тянуло холодом и мокрым листом. Работали — но так, как работают, когда руки заняты затем, чтобы заняты были руки.

Сводка ходила по комнате из вторых рук, обрывками, и обрывки сходились плохо. Машину потеряли на активном участке — это держалось твёрдо. Продольная раскачка пошла по нарастающей — это тоже. Какая секунда — не передали: одни говорили, до разделения не дотянула совсем немного, у других это «немного» выходило разное, и каждый пересказ прибавлял или убавлял по нескольку секунд, как всегда бывает, пока нет ленты.

— Связи толком нет, — негромко говорил Брагин у своего стола. — К ночи обещают сводку. Тогда и считать.

— Считать-то будем, — отозвались от окна. — Было бы по чему.

— По чему-нибудь да будет. Лента шла до конца.

И всё. Никто не вставал, не собирал людей, не говорил общих слов. Весть дошла сюда уже осевшей, как оседает пыль, пока ходишь по другим этажам: вернулся — а она лежит на всём ровным слоем, и трогать её незачем. У двери, против графика, кто-то остановился и постоял, сколько стоят у доски объявлений. Черта под сегодняшним числом осталась чертой; следующий лист никто не перевернул. Весной такая же весть рвала тишину при нём, живьём; эта дошла уже остывшей.

Он положил свои листы на стол и выровнял их угол об угол. Ведомость Пашке он отнёс, тот принял её, не отрываясь от новенького, которому что-то показывал на схеме, — жизнь продолжала идти своим мелким ходом, и это было правильно: другого хода у неё не было. Брагин, не дожидаясь ночной сводки, начал собирать по столам летние выкладки, свои и чужие; у Аркадия он взял июльскую папку молча, расписавшись на корешке.