— По продольной устойчивости Ефремов. — Семихатов качнул подбородком в его сторону. — Доложите.

Аркадий доложил коротко: где истончается запас, на каких частотах ждать раскачки, чем это грозит на работе ступени. Говорил, держась чертежа и кривой, и ни разу не сказал, что знает наперёд. Его слушали. Слушали иначе, чем год назад: не перебивали; кто-то записывал за ним, не дожидаясь, пока он договорит. После Объекта Д за ним числился кредит — тот, кто весной на тяжёлой сборке оказался прав, когда машину уже потеряли; кредит работал теперь на него, и слова его ложились в протокол. Кто-то из новых даже переспросил, на каких частотах, и записал ответ. Это и было то, чего он добивался полтора года.

— Учесть при отработке, — продиктовал Семихатов писавшему протокол. — Продольная устойчивость блока Е, запас тонкий. Наблюдать на стендовых.

Писавший вывел казённым почерком строку про тонкий запас и поставил против неё ту самую пометку — «учесть при отработке», — какую ставят на всяком разборе против десятка вопросов разом, не различая, за которым стоит беда, а за которым простая перестраховка. Кивнули. Перешли к следующему пункту, потому что разбор шёл своим ходом, а пунктов было ещё много, и за каждым стоял свой человек со своей тревогой, и каждая тревога просила того же — учесть, наблюдать, иметь в виду.

Черток зашёл к концу разбора — тихо, как заходил всегда, и так же тихо встал у стены, не перебивая и ничем не обозначив себя, кроме того, что в комнате сразу прибавилось тишины. Дослушал, сложив руки, глядя то на график, то на докладчика. Когда Семихатов закрыл последний пункт и обвёл группу взглядом, нет ли ещё чего, Черток заговорил, не повышая голоса, и негромкие его слова дошли до дальней стены так же ясно, как до ближней:

— По Объекту Д у Ефремова в апреле сошлось — предупреждал не зря. — Пауза, в которую он перевёл глаза на график. — Запишите.

Это было больше, чем когда-либо при всех говорили в его сторону, и Аркадий, не первый год знавший цену чертоковским словам, понял, чего они стоят. И тем же ровным голосом, не меняя его ни на ноту, не делая между фразами и тени разрыва, Черток договорил:

— Сроку это не меняет. Изделие к осени, как велено. Отрабатывать будем на ходу.

И вышел так же скоро, как зашёл, не задерживаясь, не дожидаясь ответа, которого и не предполагалось.

Аркадий остался стоять у кульмана. Вот оно и пришло, то, чего он добивался полтора года: его слушают, ему верят ровно настолько, чтобы записать в протокол, и за этой строкой стоит теперь чертоковское «запишите». Протокол лёг в папку, график остался на доске прежним, и одно другому не мешало нисколько. Без числа его слово весило не больше предчувствия, а предчувствием график не двигают, тем более когда за спиной чужая гонка и срок к осени. Он знал, чем кончатся ближайшие пуски, и знал, что протокол с пометкой «учесть» не отведёт ни одного из них.