Он взял чистый лист, расчертил оси и нанёс на них первую кривую, ту, по которой раскачка росла к опасным частотам. Линия вышла уверенная, крутая в конце, точно он копировал её с чего-то виденного, а не считал впервые. Он обвёл крутой конец дважды, чтобы держался на виду, пометил у оси опасные частоты и проставил сбоку карандашом число — июль, начало работы. Потом приколол лист кнопкой к доске, за верхний угол, чтобы был перед глазами, и сел считать дальше — искать под кривой число.

* * *

Домой он в эти недели приходил засветло, и к этому всё ещё надо было привыкать. После весеннего аврала, когда возвращался во втором часу и заставал её спящей, долгий летний вечер казался незаслуженным. Солнце ещё стояло над крышей соседнего корпуса, с балкона несло чужой геранью и чьим-то ужином, и в комнате было светло без всякой лампы.

Он поднялся к себе не спеша — в подъезде ещё держалось дневное тепло, с верхней площадки тянуло чьими-то щами. От самой двери пахло черешней, тёплой, чуть забродившей по краю, как пахнет всё спелое к концу жаркого дня. Он сполоснул руки под умывальником, отмывая въевшуюся за день тушь.

Светлана сидела у стола и перебирала черешню — кто-то с рынка принёс целое ведро, дёшево, к концу торга, — откладывая лопнувшую и порченую в одну сторону, целую в другую, в две ровные горки, по тому всегдашнему порядку, в каком держала и склянки на работе, и вещи в шкафу. Репродуктор бормотал что-то негромкое, не разобрать, и она его не слушала.

— Аркаш. — Она подняла голову, подвинула к нему меньшую горку, целую. — Бери, мытая. — И, оглядев его, добавила: — Рано ты нынче. Отвыкла уж.

Он сел напротив и взял горсть. Черешня была тёплая, нагретая за день, сладкая до приторности у самой косточки. Он ел не торопясь, складывал косточки на край стола, одну к одной.

На полке у неё стояли в банке полевые цветы, уже привядшие, — натаскала, верно, с пустыря у санчасти; рядом початая коробка «Мишки», которую она берегла ещё с зимы и доставала по конфете изредка, будто не для себя.

— Как день? — Он отложил недоеденную горсть и повернулся к ней.

— Тихо у нас нынче. — Она усмехнулась своему, не позируя. — Лето. Полцеха в отпуске, медосмотров нет, на анализ носить некому. За весь день три пробы, и те с утра. От скуки прибралась в реактивном шкафу — а там в дальнем углу бутыль, без этикетки, ещё, верно, довоенная; что в ней, никто не помнит, а выбросить боятся. — Она отправила в рот ягоду. — Так и стоит. Я ей теперь вроде подруги: обе при деле, обе без дела.

— А ещё журнал велели переписать набело, старый растрепался. — Она потёрла на руке чернильное пятнышко, не сходило. — Сижу переношу строку в строку, реактив, дата, расход; а расхода и нет, лето. Будто склянки из дома в дом переселяю. Половину я и в глаза не видала: завели до меня, списать забыли, а в журнале знай себе живут.