Он опустил босые ноги на холодный линолеумный пол в коричневую шашечку. Ноги, чужие, удерживали тело уверенно, и, немного постояв, он подошёл к тумбочке у кровати.

На тумбочке в простой деревянной рамке стояла фотография. Молодая женщина в летнем платье смеялась не позируя, как будто фотограф её рассмешил за секунду до снимка. Светлые волосы, ямочка на левой щеке. Лицо он видел впервые. Рядом с фотографией лежал настольный календарь-перекидыш на проволочной пружине, верхний лист которого был поднят. В углу стояла дата: среда, 17 июля 1957 года. Он смотрел на цифры долго — так долго, что занавеска успела качнуться от сквозняка трижды. Цифры не менялись. Шрифт был чёткий, типографский, характерный для старых советских календарей. Желтоватая бумага, чуть шероховатая, слишком реальная, чтобы усомниться.

Он сел обратно на кровать. Был июль пятьдесят седьмого; до запуска Спутника оставалось три месяца без двух недель. Королёв жив, ему пятьдесят. Черток сидит на втором этаже главного корпуса ОКБ-1, ему сорок пять, и он только-только стал замом. Пятый полигон еще не известен под своим великим именем, а вот в августе полетит семерка, в октябре — Спутник, а в ноябре первый герой — Лайка.

Мысли подобно солдатам на марше шли одна за другой. Он помнил это все с абсолютной точностью, в свое время он прочёл Чертока, Раушенбаха, прочёл мемуары всех, кто хоть что-то написал. Он помнил, как пятнадцатого мая отвалился боковой блок, потом как двенадцатого июля на тридцать третьей секунде семёрка потеряла устойчивость из-за короткого замыкания в цепях канала вращения.

Получается, неудачный пуск был пять дней назад. Взгляд упал на стол, на нём лежала раскрытая тетрадь со схемами от руки и несколькими листами выкладок. Он подошел поближе и склонился. На листе красовался аккуратный инженерный почерк, с характерным лёгким наклоном вправо, было выведено: «Проверка цепей управления канала вращения. Замеры сопротивления изоляции. Изд. 8К71. Июль 1957 ». Дальше шли столбцы цифр, по полям тянулись карандашные пометки. Одна из них, подчёркнутая дважды, сразу остановила взгляд: «проверить узел № 4 — возможен пробой на корпус ».

Он стоял над тетрадью и забыл дышать. Перед ним был тот самый узел, тот самый пробой, о котором он знал по материалам, рассекреченным через много лет. Он медленно опустился на стул.

— Ты знал, — тихо выговорил он, обращаясь не к человеку, сидевшему на этом стуле прежде, а к кому-то, кого в комнате не было. — Ты уже почти знал.

По спине пробежал холодок, хотя в комнате было тепло. Он выдвинул верхний ящик тумбочки. Там лежал паспорт в темно-зеленой обложке с гербом. Он раскрыл, с фотографии на него смотрел молодой человек с узким лицом, прямым носом и очень внимательным серым взглядом. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад на ровный пробор. Лицо было ему незнакомо, но глаза показались своими — не потому, что он узнавал этого человека, а потому, что через эти глаза он теперь смотрел на мир.