Расселись не сразу, со смехом и пересадками: стульев на всех не хватало, и Коля бегал к Сенцовым за ещё одним, и кто-то всё пересаживался, чтобы дать место старшим. В тесноте сидели плечом к плечу, тарелки наезжали одна на другую, локтям было некуда деться. Из коридора заглядывали соседи — поздравить, посмотреть. Анна Петровна совала им в руки то пирога, то рюмку, и они стояли в дверях, кивали молодым и уходили. Первый тост сказала Анна Петровна — коротко, чуть осипшим ещё голосом, просто, за молодых, чтобы жили в ладу и не хуже людей. Выпили, потянулись к закуске. Дальше тянуть тосты взялся Костя, который пауз не выносил. Он наливал, передавал тарелки и говорил, говорил — про то, как армейцы из ЦДСА провели последний матч, ты видел, что в газете писали, а вратарь-то у них, вратарь; про заводскую столовую, где щи нынче жидкие пошли, не то что весной; про то, что женатым комнату дают скорее, это всем известно, у него вон по очереди ещё год с лишним, а тут — раз, и семья. Досказывал за Пашку, за Колю, за всех, у кого фраза задерживалась хоть на секунду. Это было хорошо: в его говорке тонули любые заминки, и Аркадию не нужно было держать лицо так старательно — за столом и без него хватало голоса. Он сидел, ел понемногу, отвечал, когда обращались, и был как все. Жених, зять, сын, свой человек за общим тесным столом.

Когда дошло до старших, мать встала с письмом в руке. Развернула лист, поправила очки и прочитала отцовское слово — а где не читала, там пересказывала своим голосом, и от этого голос шёл будто отцовский, скупой, без украшений. Николай Петрович кланялся молодым, благословлял их жить честно и в труде. Писал, что рад за сына, что сам бы приехал, да нога не пустила и работа, что поделаешь, не молодой уже. Просил Аркашу беречь жену и не зазнаваться, раз вышел в люди. Мать дочитала, сложила лист и убрала за пазуху платья, к сердцу. За столом помолчали, выпили за отца, за то, чтобы нога его не подводила. Аркадий выпил со всеми. Отец, которого он никогда не видел и не увидит, благословлял через костромскую бумагу сына, которого тоже больше не было. Слова эти ложились на него, чужого, как ложится на плечи чужое пальто, надетое впотьмах: впору, тепло, и всё равно не твоё.

Потом Пашка принёс из угла баян. Тот самый, отцовский, в чёрном дерматиновом футляре, что стоял у них в углу комнаты в общежитии, — Пашка привёз его утром, нарочно, чтобы было чем играть. Расстегнул футляр, вынул, накинул ремень через плечо, повёл мехами — мех вздохнул, взял первый аккорд, — и заиграл, сперва что-то застольное, бойкое, под которое Ляля захлопала и Коля заулыбался, потом, ближе к середине, медленное, тягучее, как он любил. В общежитии Аркадий слушал эту игру через стену, по вечерам, медленную и чуть печальную. Теперь Пашка играл открыто, на людях, для всех, и играл хорошо, душевно, чуть прикрыв глаза. В тесной жаркой комнате стало совсем по-домашнему. Гости подхватили, кто-то затянул вполголоса, Анна Петровна покачивала головой в такт. Мать слушала, потом наклонилась к Аркадию, через плечо, тихо, чтобы только ему: