Глава 40
Я позволила Пальмире вернуться к ребенку. Так и осталась сидеть на земле. Не приблизилась, не подсматривала. Я чувствовала себя обессиленной. Не столько глупой борьбой, сколько осознанием открывшейся тайны. Так солгать невозможно. Тот трепет, с которым имперка целовала маленькие темные ладошки, невозможно сыграть. Тем более, она не знала, что у этой трогательной сцены был зритель. И внутри потянуло тяжелой тоской.
Я вспомнила маму. Ее ласковые глаза, когда она смотрела на Ирбиса, особенно когда он был маленьким. Ее мягкие жесты. Как же я ревновала тогда… Сейчас я увидела все это в Пальмире, будто взглянула на нее с другой стороны. Любовь буквально лучилась из нее, топила все вокруг. И как имперка переменилась, метнувшись за мной, разом превратилась в опасного хищного зверя! Раненого, обозленного. Способного убить.
Я вопреки желанию снова и снова возвращалась к ее словам: «Тебя не посмею. Нельзя. Это будет конец». И она бы не пожалела меня, если бы не это холодящее «нельзя». Это проклятое «нельзя» было значимее ее тайны. Я должна была радоваться, но вместо спокойствия эти слова порождали зудящую тревогу. Будто ползли по коже крошечные невидимые насекомые, цеплялись отвратительными лапками. В этих словах я улавливала затаенную угрозу.
Я, как могла, гнала навязчивые мысли об отце этого мальчика. Будто отгораживалась. Не хочу! Не хочу бесконечно крутить все это в голове, строить догадки и холодеть от ужаса. Пусть Пальмира озвучит все сама. Так, как есть.
Не знаю, сколько я прождала. Час? Два? Три? Единственное, чего я сейчас боялась, что ночь попросту закончится. Наконец, я скорее почувствовала, чем услышала или увидела — имперка вернулась. Пальмира не рискнула прихватить летучий фонарь, подсвечивала себе навигатором, тусклым болезненным светом. Скупые отблески едва-едва виднелись в листве.
Пальмира чуть слышно окликнула:
— Ты где?
Я помолчала какое-то время, так же тихо отозвалась:
— Я здесь.
Она вышла из-за кустов сгорбленным синеватым призраком и тут же выключила подсветку навигатора. Молча сунула мне в руки свернутую ткань — чистое платье. Села рядом на землю, обхватив колени. И молчала. Мне почему-то казалось, что ее придавило. Невидимой каменной плитой. И она не может даже пошевелиться. Недавнее бешенство будто опустошило ее.
Наконец, Пальмира шумно вздохнула:
— Прости меня…
Я ничего не ответила на это. Повернула голову:
— Сколько ему лет?
Пальмира хмыкнула, и я почувствовала, что она чуть-чуть улыбается:
— Четыре установленных.
Даже тон стал другим. Ласковым, тягучим. И в сердце что-то колыхнулось.