Я не хотела плакать вместе с ней, но это было невыносимо. Глаза разъедало от беззвучных слез. Просто ждала, когда Пальмира возьмет себя в руки. Хотя… смогла бы я на ее месте? Не знаю… Не знаю. Я лишь остро понимала то, что не хочу быть на ее месте. Никогда. Даже в кошмаре.
— Поэтому ты не уходишь отсюда?
Она лишь кивнула несколько раз.
— Я была на твоем месте, Мирая. Главное — не окажись ты на моем. Мне дали плохие советы. Если бы я была покорной — я бы быстро наскучила ему. Все было бы иначе.
Я молчала. Казалось, будто я погружаюсь под воду, на глубину. Тону, но еще не понимаю этого. И вот уже захлестывает паника, но тело не слушается.
Пальмира расценила мое молчание по-своему, даже слезы утерла:
— Прошу, скажи, что не выдашь меня. Умоляю. Проси, что хочешь. Я сделаю все, что только смогу. Только пожалей.
Я кивнула:
— Не бойся, Пальмира. Никто ничего не узнает. Я даю тебе слово. И сдержу его. Только и ты сдержи свое.
Пальмира выпрямилась, подняла голову:
— Что я могу сделать?
— Раздобудь мне навигатор и настрой его на выход у поверхности. Как можно скорее.
Глава 41
У стервы было хорошее настроение — фантастическая редкость. Она даже беспрерывно улыбалась, вышагивая по садовой дорожке в сопровождении вереницы рабынь. Еще бы, вчера вечером она довела отца едва не до припадка. Так, что тот до полуночи курил дарну в покоях, а потом высек до кровавого мяса одну из своих наложниц за какую-то мелочь. Но Грейн никогда не видел, чтобы мачеха улыбаласьтак . С того самого вечера, когда Урсула вернулась неизвестно откуда в мокром платье, что-то изменилось. Она изменилась, будто снова хлестала свои зелья. Но нет… это было исключено: медики наложили строжайший запрет. За его соблюдением следил весь дом, все: от управляющего до последнего раба.
Так какую диковинную блажь словила эта истеричка? Этот вопрос свербил, как заноза, не давал покоя. Грейн даже сам не понимал, почему. Чутье? Предчувствие? Но с завидной периодичностью в последнее время пользовался позабытыми тайными ходами дворца, чтобы подсмотреть за мачехой. Правда, результат был унылым. Перепалки стервы с отцом не интересовали. Истерики Урсулы мало отличались одна от другой. Даже наборы фраз, брошенных в лицо супругу, не пестрили разнообразием. Грейн все же должен был признать, что при всех многочисленных недостатках отца какое-никакое терпение было все же его неоспоримым достоинством. Беременность и вовсе сделала его жену невыносимой и капризной.
А в одиночестве она была чудовищно скучна. Часами просиживала перед зеркалом, заставляя рабынь подавать для примерки новые и новые украшения, бесконечно придиралась к прическе. Поглощала горы капангов и пирожных. Тех самых, с розовым кремом, которые так любила когда-то Мирая. В такие моменты Грейн мечтал, чтобы Урсула подавилась. Но стерва не давилась. А если бы это и произошло — госпожу тотчас бы откачали. Урсула никогда не оставалась одна. Ни на мгновение. Отец больше всего на свете опасался, что она вновь потеряет сына. Оба свято верили, что это мальчик. Хотели в это верить.