Я тихонько прошла к своей кровати, свернулась клубком под тонким одеялом. Ночь выдалась бессонной, но я и теперь не могла сомкнуть глаз. Точнее, закрывала глаза в привычном полумраке тотуса, но снова и снова видела этого бедного ребенка. Сердце колотилось, пульсация отдавалась в ушах. Лишь четыре года… но мальчик казался взрослее. Сосредоточенный, хмурый. Какой-то странно-серьезный, будто лишенный детской непосредственности. Может, потому, что он не был счастлив? Он наверняка нуждался в матери. В такой, как Пальмира. Любой ребенок нуждается в матери. Я не слишком интересовалась жизнью тотусов, но теперь думала лишь о том, каково Пирону жить рабом в доме собственного отца? И что это за отец, позволяющий оставить собственного ребенка в подобном положении? Лишить ребенка матери. Разве это отец? Разве это чудовище может называться отцом?
Я холодела от ужаса. Меня передергивало от одного только допущения, что я могу оказаться на месте Пальмиры. Сердце заходилось, казалось, вот-вот оборвется. Я даже нервно покачала головой, поежилась. Вдруг вспомнила наш старый разговор. Тогда, когда я еще совсем ничего не понимала. Ее тихие слова отозвались в голове, будто я услышала их только что: «Лучше бы это был седонин». Только теперь я поняла, почему она это сказала. Седонин исключал беременность, я слышала об этом от рабынь. И теперь я разделяла мнение Пальмиры — лучше седонин. В кого бы я ни превратилась — лучше седонин. Все что угодно лучше участи стать здесь матерью. И вдвойне ужаснее стать матерью ребенка этого чудовища.
Я невольно подскочила на кровати, зажала рот ладонями. Что я наделала! Что я наделала, попросив Пальмиру передать Кондору свое согласие! И передала ли она? Хотелось тут же бежать, разыскать ее, спросить. Но я была лишена этой возможности. Я теперь была готова на все, даже убить, несмотря на последствия. Лишь бы не повторить судьбу Пальмиры.
Писк дверного замка будто привел меня в чувства, но теперь я боялась каждого шороха. Дыхание застряло в горле. Я напряглась, тихонько легла на кровать и укрылась одеялом до самых глаз. Лишь смотрела из-под полуприкрытых век.
Надо же, Финея. Совершенно голая, лишь светлые волосы струились по плечам. Она бесшумно семенила по камню к своей кровати, аккуратная грудь подскакивала в такт шагам. Она вдруг остановилась напротив меня, какое-то время всматривалась, пристально и странно, но вскоре отошла. Наверное, убеждалась, что я вернулась. Теперь я не рисковала пошевелиться: увидит, что я не сплю — опять пристанет с расспросами. У меня не было никакого желания с ней откровенничать.