Мирая просила за него, валялась в ногах, целовала руки этому мерзавцу. В то время, как Грейн беспомощно лежал брошенным мешком. Она ни слова не сказала о себе, ничего не просила для себя. Лишь о нем одном, будто он был по-настоящему дорог. Она просила так, как он не заслужил. Грейн чувствовал, что кругом виноват. В том, что сделал, и в том, что не смог. Он обещал — и она поверила. Он будто все еще чувствовал ее ладонь на груди, ее открытый, дрожащий от навернувшихся слез взгляд, ее запах. Она всегда пахла цветами. Мирая.
Его Мирая.
Пришлось потерять от вынужденного бессилия три часа. Препарат, который вколола Норма, был дешевый, низкого класса, срабатывал не сразу, и приходилось ждать. Ждать, ждать! Но запасливость этой невзрачной мелкой девчонки спасла Грейну жизнь.
Чтобы заполнить ожидание, Норма рассказала все по порядку. Как нашла Мираю, как та, смертельно перепуганная, пыталась сбежать. Как испекла самые вкусные в жизни Нормы пирожки… Как они пировали. И как бежали перед рассветом. Норма… маленький запасливый крысеныш — она собрала в свою сумку все необходимое. Документы, деньги, летучий фонарь, старый карманный галавизор, прессованные пакеты с едой, питьевую воду… и аптечку. Такое везение было вторым рождением, но не оно лихорадочно завладело разумом Грейна.
Зажимы для волос, которые были на Мирае… И к прежним наблюдениям добавилась очевидная догадка. Мирая сказала Норме, что зажимы принесла Пальмира. Но Пальмира — верная собака Элара. Она не шевельнет пальцем без одобрения своего господина… Но зачем? Зачем было издеваться над Мираей? Давать надежду, ложный глоток свободы, чтобы потом отнять таким жестоким способом? Ответ напрашивался сам собой…
Элар знал, что рано или поздно Грейн придет. Как и подозревал, с чем именно. Это было предсказуемо. Грейн с трудом опустился в мягкое кресло, подволакивая будто закостеневшую теперь ногу. Боль ушла — осталось онемение. Когда за медиком Элара закрылась дверь, полукровка сокрушенно покачал головой:
— Я не мог допустить даже мысли, что он осмелится на подобное. Посягательство на высокородство… уму непостижимо.
Грейн кивнул:
— Он уже понял, что если я выживу — огласки не будет.
— Но, если бы случилось худшее?
Грейн шумно выдохнул:
— Уверен, что он бы выкрутился. Но сейчас это уже неважно. Он неважен.
Элар лишь сосредоточенно кивнул. Он был напряжен. Сжат, как пружина, в ожидании очевидной просьбы.
Грейн пристально посмотрел на него, стиснул зубы:
— Скажи мне, она жива?
Элар едва заметно кивнул:
— Жива.
В груди прокатило прохладной волной, рассыпало брызги, будто вода разбилась о скалу. Жива! Это было самым важным, единственным, что имело цену. Жива!