Она скрещивает руки.
— Это не твоё дело, и тебе не нужно беспокоиться о моих ночных развлечениях, пока ты не произнёс свои клятвы. Ты не имеешь права никому об этом говорить.
Я сокращаю расстояние между нами, и её рука скользит к месту, где на бедре покоится клинок.
— Это приказ, милая?
— Это угроза: если ты не будешь держать язык за зубами, я найду более постоянный способ заставить тебя замолчать.
Я цокаю языком.
— Я уже сбился со счёта, сколько раз ты угрожала моей жизни.
— Я бы сказала, что наше соглашение началось выше среднего, — говорит она, полуулыбка крадётся по её губам. — Как бы я ни вела себя на публике, пусть в частном не будет сомнений: всё, что я к тебе чувствую, это отвращение.
Я наклоняюсь ближе, чтобы она увидела серьёзность в моих глазах.
— Это чувство полностью взаимно.
Она отступает и поворачивает к противоположной тропе.
— Удачи найти выход, мой одичалый лесной волк, — бросает она через плечо. — С нетерпением жду нашего официального пиршества знакомства завтра вечером.
По милости Семерых Божеств она не бежит. Она просто небрежно уходит прочь. Я слишком горд, чтобы идти за ней, но она незаметно для меня привела меня в центр лабиринта, и я даже не понял, сколько поворотов мы сделали, чтобы сюда попасть.
Мне не стоило удивляться, что она ушла. Так поступают Карренвеллы.
Десять лет назад её семья привела Истощённых к нашим воротам и оставила нас умирать в одиночестве.
ХАРЛОУ
Я вваливаюсь в солнечную комнату, паника сжимает грудь, а в голове пульсирует боль.
Гейвен, едва взглянув на меня, тянется к клинку у пояса.
— Что он сделал?
— Ничего, — хриплю я, наконец прижимая ладонь к голове. — Это…
— Приступ, — заканчивает он и пересекает комнату, обхватывая меня за талию. Он почти тащит меня по коридору с поразительной для его возраста скоростью.
Я щурюсь. Всё вокруг залито ярким ореолом, который искажается и гнётся при каждом моём шаге. Это всегда первый признак. Тошнота и головокружение идут следом почти сразу. У меня есть всего несколько минут, чтобы найти уединение и переждать боль, как только начинается это свечение. Потому что примерно через пятнадцать минут боль из тихого гула превращается в рёв.
Я не знаю, что вызывает эти приступы, но стресс точно их усиливает, а прошедшие сутки были… изматывающими.
Слуги рассыпаются в стороны, когда мы проносимся по коридору к моим покоям. Мир начинает крениться, я спотыкаюсь. Гейвен ускоряет шаг, игнорируя мой сдавленный протест.
— Когда началось? — спрашивает он, поднимаясь по лестнице.
— Десять, пятнадцать минут назад. Я не могла просто сбежать, когда должна была идти с Генри. — Мы проходим мимо окон на площадке, и боль пронзает мозг, когда я пытаюсь укрыться от солнечного света. — Быстрее меня сейчас вырвет.