ХАРЛОУ
Родительское пристальное внимание начинается ещё до того, как я успеваю сделать первый глоток вина.
Вместо того чтобы сидеть на противоположных концах огромного обеденного стола, мои родители садятся напротив меня, ясно давая понять: это допрос, а не семейная встреча. Канделябры сдвинуты в стороны, чтобы им было лучше видно меня и мою ауру. Я стараюсь не нервничать, но, будучи младшей, я так редко оказывалась под вниманием их обоих сразу.
За столом накрыто ещё одно место, но я не ожидаю, что Генри вернётся раньше окончания ужина. Молодая служанка наполняет мой бокал, затем обходит стол, чтобы долить вина моей матери и отцу. Она выбегает из комнаты так быстро, что её светлая коса взмывает за ней, словно хвост. Интересно, замечает ли он, что все слуги его боятся.
Мой отец ждёт, пока за ней закроется дверь, прежде чем заговорить.
— У Генри необычная аура.
Я опускаю бокал, пытаясь скрыть своё раздражение.
— Я заметила.
Меня тянет сказать им, почему, по моему мнению, она выглядит иначе, но признать, что моя магия на него не действует, означало бы отказаться от шанса получить ключ от тоннеля. Если они поймут, что Генри, по сути, неуязвим, у меня никогда не будет возможности сбежать из города или из форта. Я навсегда застряну, шпионя за собственным мужем, пока Айдия будет чахнуть и исчезать, запертая в Северной крепости, словно заложница.
Мой отец откидывается на спинку стула, делая долгий глоток вина, и пристально смотрит на меня. Он читает мою ауру так же, как я читаю его. У него больше лет опыта, но моё выживание всегда зависело от умения улавливать каждое колебание в его поле, так что мы не настолько неравны, как он думает. Я жду любого признака того, что выдала себя.
Он тихо мычит и ставит бокал.
— Как прошла церемония? Я слышал, их обычаи варварские.
— Всё было нормально, — говорю я ровно. — Иначе, чем здесь, но всё равно с уважением к Божествам.
Он кивает. Моего отца устраивает любой поверхностный ответ. Чем меньше хлопот я ему создаю, тем больше он мной доволен. Мои родители всегда подчёркивали, как ценят мою самостоятельность и полезность. Я выросла с убеждением, что нет ничего хуже, чем доставить им неудобство своими чувствами или, Боже упаси, своим больным телом.
Мои приступы воспринимались как личная слабость, и это делает ещё более мучительной мысль о том, что они, возможно, всего лишь результат того, что я слишком часто посещала колодец. Я годами ненавидела своё тело за его бесконечные муки, ненавидела свой разум за то, что он недостаточно силён, чтобы игнорировать боль.