На стене тускло светилась огромная карта периферийных трасс; недавний маршрут «Громобоя» тонким пунктиром тянулся из одного квадрата в другой. Чуть помедлив, Рессел отключил ее и потянул за уголки, заставляя сложиться в небольшой пластиковый квадрат. Карта погасла, но по темной матовой поверхности еще несколько секунд носились цветные точки. Убирая карту в рюкзак, Джон подумал, что черная плоскость, на которой еще мгновение назад виднелись фрагменты пространства с его, Рессела, пометками, в определенном смысле стала символом тихого и бесславного конца его пилотской карьеры.

Доносившийся из санитарного блока шум утих. Мальчик стоял в открытой душевой кабине и разглядывал заблокированный пульт управления. С длинных волос ручьями стекала вода, у слива плавали островки грязной пены. Рессел набросил на мальчика свое полотенце и потянулся в стенной шкаф за автоматической шваброй — последствия купания требовали уборки.

— Одежду получишь назад вечером.

Закутанный в махровую простыню беспризорник взял с раковины свой бесценный камень и направился в комнату, перешагнув через намокшие сандалии. Край полотенца волочился за ним по полу.

— Энди, — негромко сказал Джон ему в спину.

Он никак не мог привыкнуть к этому имени — настолько случайному, что звать им ребенка было неловко, — и поэтому не вспоминал о нем со вчерашнего вечера.

Мальчишка вздрогнул и замер на полушаге.

— Энди, ступай в постель. Простудишься.

На самом деле Рессел сомневался в том, что закаленный улицей беспризорник может легко поймать простуду в жилом помещении, но в комнате сквозило, а перспектива вновь озадачить многострадального Петера Димитрова или — еще хуже — самостоятельно возиться с больным немало удручала.

— Ну же, залезай под одеяло.

Джон говорил больше для себя, не ожидая, что Энди начнет реагировать на чужую речь, и все-таки резкое движение на пороге санитарного блока отчасти доказывало, что мальчишка принял тот набор звуков, который составлял его новое имя, за обращение. Однако его замешательство длилось долю секунды — слишком мало, чтобы проанализировать увиденное: Ресселу проще было думать о поломке двигателя, трудной посадке на незнакомую площадку или даже маневрах вражеских истребителей, но не о том, что творилось в голове у чужого ребенка.

Энди между тем пересек комнату, забрался в кровать и с головой скрылся под одеялом. Подозрение — или озарение — ткнуло Рессела куда-то под ребра.

— А ты понимаешь, что тебе говорят, не так ли? — тихо спросил он.

Из-под одеяла не донеслось ни звука: после активного сообщения с внешней средой Энди захотел побыть один; желая уйти от мира, он прятался или притворялся мертвым. Вероятно, сказанная Ресселом фраза пробудила в мальчишке необходимость размышлять, а размышления, в свою очередь, потребовали темноты и покоя. Дойдя до этого, Джон отказался от продуцирования гипотез, пожал плечами и вернулся к сборам. Теперь, по крайней мере, кое-что прояснилось — или так он думал.