Руки мои затряслись, но я с трудом сглотнула и кивнула.
– Хорошо, – ноздри Солина расширились.
Огонь окрасил оранжевым его высокие скулы и недавно выбритую челюсть.
И это было последнее, что я увидела, прежде чем закрыть глаза и передать свою жизнь в чужие руки.
Пальцы Солина сжали мои, словно обещая: он не отпустит меня. А потом он начал мычать.
Первобытно, на одной ноте – звук этот тут же проник в мои жилы и загудел в костях. Я задрожала, когда мычание перешло в слова. Слова, которые я узнала. Язык, который показался вдруг таким незнакомым, хотя я говорила на нем так хорошо.
Солин монотонно пел на пламенийском голосом низким и отдающимся эхом.
– Пламя, пламя, пламя, мы идем к тебе по своей воле. Во имя твоего света, тепла и милости мы пришли к тебе, чтобы увидеть по крови. Проведи, покажи, научи, и мы выслушаем все, что скажешь о судьбе. Защити, закрой, заслони – до рассвета мы принадлежим тебе.
Его голос растворялся в плотном от дыма воздухе.
Пальцы снова сжали мои, заставляя повторить сказанное.
Я прокашлялась и прошептала:
– Пламя, пламя, пламя, мы идем к тебе по своей воле. Во имя твоего света, тепла и милости мы пришли к тебе, чтобы увидеть по крови. Проведи, покажи, научи, и мы выслушаем все, что скажешь о судьбе. Защити, закрой, заслони – до рассвета мы принадлежим тебе.
Огонь разгорелся жарче, нагрев воздух, заискрившись от нетерпения. Капли дождя изредка падали в костер с резким шипением.
– Ешь, – прошептал Солин.
Огонь заревел.
Кожу закололо.
Я закрыла глаза, и все остальные чувства обострились. Я ощущала, как легонько двигается рядом со мной Солин: как поднимает руку, как ест свою порцию ядовитого корня. Как жует, и дыхание его прерывается. Как булькает в его животе, когда глотает.
–Ешь! – прорычал он.
Я подпрыгнула и поднесла корень ко рту.
На вкус он был как смерть – я скривила нос. Яд вгрызся в мой язык, и тот онемел. Горло сжало, когда я проглотила обжигающий, соленый вкус. Зубы разжевывали упругий корень дольше, чем обычно, растирали волокна… а потом я наконец сделала последний глоток.
Дышать стало сложнее.
Легкие словно отделили от воздуха.
Лицо онемело: смертельный яд проник в живот и начал расползаться по всему организму.
Голову закружило от боли. Солин продолжал мычать.
Другим кулаком он бил себя в грудь – в такт ударам моего замедляющегося сердца. Удары и мычание словно бы стали живыми, поселились у меня в ушах, гремели в черепе.
Кровь закипела. Кости расплавились.
Дух мой будто бы заскреб когтями по плоти, которая стала ему тюрьмой, и я вздрогнула, когда мир вдруг закружился и смазался. По разуму заметались фрагменты воспоминаний, такие яркие, такие богатые историей.