А поскольку ты этот сделал, я должен ответить, и так далее, и так далее.
И конца этому не видно. Наверное, так продолжалось столетиями. Война, кровь, смерть, возмездие, а потом все сначала – и по кругу.
– А может, есть другой путь? – шепчу я.
– Другой путь к чему?
– К примирению. Нельзя ли его достичь, не прибегая к насилию?
Его рука на моей спине замирает. Его голос звучит неожиданно твердо:
– Примирение придумали американцы. Это фантазия. Его не существует. Когда убивают того, кого ты любишь, рана уже не заживает.
Поднимаю голову и заглядываю ему в глаза.
– Получается, что и месть неспособна ее излечить.
– Дело не в излечении ран. А в справедливости. В восстановлении равновесия.
– То есть ты веришь, что восстановишь равновесие, убив Деклана?
– Да.
– Только ты ошибаешься. Равновесие не восстановится. Потому что ты причинишь боль моей сестре, – мягко, но настойчиво отвечаю я.
– Меня не волнует твоя сестра.
–Но тебя волную я. А меня волнует она. Нельзя бросить камень в воду, чтобы не разошлись круги. Каждое твое действие влияет на что-то еще. Накого-то еще.
Мал бросает в мою сторону злобный взгляд. Чувствую, что ступаю на опасно тонкий лед, но это нужно было сказать.
– Что, по-твоему, случится в тот день, когда я узнаю, что ты убил Деклана? Думаешь, после этого мы будем вот так с тобой здесь лежать? Думаешь, между нами ничего не изменится?
Он бесстрастно произносит:
– Так, теперь ты меня шантажируешь.
– Я прошу тебя подумать, нет ли иных путей.
– Конечно же, нет!
– Да, есть.
– Например?
– Прощение.
Его глаза словно бурят мою кожу, челюсть каменеет, и вся его поза выражает гнев. Но он держит свой голос под контролем, когда бросает:
– Не будь наивна.
– Не будь снисходителен.
– Райли.
Обращение по имени звучит как пощечина. Мои щеки горят, но я не отступаюсь.
– Ты сказал, что хочешь его страданий. А я тебе точно могу это гарантировать, ведь меня подстрелили. И ты меня похитил. И моя сестра, несмотря на все ее недостатки, будет винить себя, а отразится это на Деклане. Ему будет гораздо хуже, чем если бы ты его пристрелил, ведь так ты бы освободил его от ее боли и чувства вины.
Малек молча присаживается и так долго буравит меня глазами, что мог бы дыру проделать. Но потом убийца прицеливается прямо в сердце и нажимает на курок.
– Но ведь только здесь ты и хочешь быть, помнишь? А это значит, что мое похищение – больше ни для кого не наказание.
– Они об этом не знают.
– Но я знаю.
Это сознательная попытка меня унизить? У меня сжимается горло. Глаза наливаются слезами. Я шепчу:
– Мал.
Не обращая внимания на мое состояние, он не уступает: