В течение девяти часов я успеваю опустошить две бутылки шампанского, посмотреть три боевика с Брюсом Уиллисом и одну документалку про барабанщиков и приятно подремать, завалившись набок и пустив слюну на свою толстовку. Именно в этот момент появляется Андреа и радостно сообщает, что вскоре будет посадка.
– Дайте угадаю. Вы по-прежнему не знаете, где мы.
– Даже если бы я знала, мисс Келлер, то не могла бы вам сказать.
Она произносит это очень любезно, но ее выражение лица однозначно транслирует, что если она проболтается, то ее работа окажется под угрозой. Или может, что-то важнее, чем работа… Например, ее жизнь.
А может, это во мне говорят две бутылки шампанского.
Когда она исчезает в глубине прохода, я открываю шторку на иллюминаторе и выглядываю наружу. Сверху – чистое голубое небо. Снизу – покатые зеленые холмы. Вдалеке виднеется длинная полоска голубой воды, сверкающая в полуденном солнце.
Это океан. Атлантический? Или Тихий? Мексиканский Залив, может быть?
Самолет начинает снижаться перед приземлением. Оказывается, что мы направляемся в сторону острова.
Когда я смотрю на надвигающуюся на нас землю, меня охватывает мрачное, тяжелое предчувствие, что, куда бы я сейчас ни попала, пути назад уже не будет.
Потом я буду вспоминать это чувство и удивляться его безошибочности.
2
Кейдж
Напротив стола стоит высокий, массивный и молчаливый мужчина.
Он одет полностью в черное, включая тяжелое шерстяное пальто, покрытое блестящими капельками дождя. Мужчина глядит на меня невыразительным взглядом, в котором при этом читается способность к страшной жестокости.
Или, может, мне так кажется из-за его репутации. Это наша первая встреча, но среди Братвы этот человек – легенда.
Он почти так же легендарен, как я.
Обращаюсь к нему по-русски:
– Присаживайся, Малек, – указываю я на кресло рядом с ним.
Он отрицательно качает головой, и я начинаю раздражаться.
– Это было не предложение.
Зеленые глаза напротив вспыхивают. В челюсти дергается мускул. Большие руки на секунду сжимаются в кулаки, а потом снова раскрываются, как будто он хочет что-нибудь разбить. Но он быстро справляется со своим гневом и садится.
Очевидно, он так же сильно не любит приказы, как я.
Какое-то время мы молча смотрим друг на друга. Часы на стене зловеще тикают, будто отсчитывая время до взрыва бомбы.
Я не слышу от него вежливых приветствий. Он не заводит приятную светскую беседу, не пытается прощупать почву. Он просто сидит и ждет – спокойный и безмолвный, как сфинкс.
Я чувствую, что мы так можем просидеть вечно, так что начинаю: