Он бормочет на русском что-то явно малоприятное, а потом кончает заматывать мой живот свежими бинтами. Затем приклеивает их широким тканым пластырем. Поднявшись, направляется к шкафу и достает оттуда такую же черную кофту, какая была на нем сегодня. Помогает мне сесть и надеть ее. Она огромная, мягкая и пахнет, как он. Никогда бы ее не снимала.
– Откинься назад.
Я слушаюсь и наблюдаю за его лицом, пока он натягивает мне кофту на бедра, разворачивает полотенце и вытягивает его из-под меня. Закончив, он спрашивает:
– Трусы оставить или снять?
Приподнимаю бедра вместо ответа.
Малек спускает с меня мокрые трусы, забравшись под кофту, чтобы до них добраться, а потом медленно стягивает их через ноги. Затем относит их в ванную вместе с полотенцем.
Когда он возвращается, я уже зеваю. Он накрывает меня одеялом и подтыкает его. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Возвращается к кожаному креслу в углу комнаты, присаживается, скрещивает руки на груди и закрывает глаза.
– Мал?
– Что?
– Ты правда собирался меня убить?
Не получаю ответа. Я принимаю его молчание за утвердительный ответ. Снова киваю и пристраиваюсь на подушке – теплая, чистая и изнуренная.
Постепенно засыпаю, пока моя молчаливая сиделка-киллер присматривает за мной. В этот раз, если мне приснится стрельба, он будет рядом и защитит меня щитом и огненным мечом.
28
Райли
Следующие несколько дней Мал странно молчалив. Он больше не оставляет меня одну. Когда бы я ни проснулась, он всегда в комнате – сидит в кожаном кресле и смотрит на меня.
Мы совершаем с ним короткие прогулки по дому: он дает мне опереться ему на плечо, пока я морщусь и спотыкаюсь. Он меряет мне температуру, готовит еду и кормит меня, приносит воду и лекарства, помогает встать и вернуться в постель, когда мне нужно воспользоваться ванной.
Когда я спрашиваю, почему у него нет телевизора, Мал только качает головой. Когда спрашиваю, как можно жить без компьютера, вновь слышу многозначительный вздох в ответ. Все мои попытки завести разговор пресекаются, особенно если они касаются его образа жизни или чего-то личного.
На четвертый день обета молчания он внезапно спрашивает, не хочу ли я снова принять ванну.
– Да, – с облегчением отвечаю я, радуясь, что он вернулся из отшельничества внутри собственной головы. – Очень хочу.
Он с задумчивым видом кивает. И сидит на краю кровати, уперев локти в колени, свесив руки и уставившись на ковер. На улице темно. Все свечи в доме зажжены – они рассеивают теплый, уютный свет. Он молчаливо застывает в этой позе, отчего я осторожно уточняю: