Он замолчал, глядя на Валю.
За этот бесконечный месяц она изменилась. Нет, не просто похорошела. В ней исчезла та напряженная, нервная струна, которая звенела все время, пока они были там, в лагере. Сейчас перед ним сидела другая женщина — спокойная, светящаяся изнутри каким-то мягким, материнским светом. Глаза сияли, кожа порозовела, даже морщинки у губ разгладились.
Илья поймал себя на мысли: что ее так преобразило?
То, что он выжил? То, что они вырвались из ада?
Или то, что она наконец-то получила то, о чем мечтала годами, — вернула сына?
Он смотрел, как она улыбается, вспоминая прогулку с Димкой по зоопарку, в сердце кольнуло глухой, тоскливой ревностью. Она уже счастлива. У нее есть Димка, есть мир, полный слонов и клоунов. У нее есть семья, которую она собрала заново.
А он?
Он чувствовал себя человеком, которого вынесли на берег после шторма, но корабль уплыл без него. Он остался где-то на пустынном берегу, за бортом ее нового счастья. Нужен ли он ей теперь, когда главная цель достигнута? Не станет ли он, искалеченный опер со шрамом через весь живот, лишним элементом в этой идиллической картине «Мама и сын»?
Он накрыл ее ладонь своей рукой. Пальцы у него были еще холодными, слабыми, но хватка — уверенной, словно он пытался удержать уходящее тепло.
— Валя, — сказал он едва слышно, глядя ей прямо в глаза. — Выходи за меня.
Валя не убрала руку. Она смотрела на него серьезно, чуть печально.
— Илья… Ты хорошо подумал?
— Я месяц лежал и только об этом и думал.
— Ну скажи, о чем мы будем говорить дома после работы? — тихо спросила она. — Вечерами, за ужином. В постели. О трупах? Об экспертизах? О том, кого сегодня вскрыли или допросили?
Она покачала головой.
— Мы же с ума сойдем, Илюша. Два мента в одной семье. Из одного отдела. Это перебор. Это профессиональное выгорание в квадрате. Мы притащим работу в спальню, и она нас съест.
Илья сжал ее руку чуть крепче.
— А мы введем правило. Дома — ни слова о работе. Будем говорить о погоде. О цирке. О Димкиных оценках. О том, куда поедем в отпуск. Я серьезно, Валь. Я без тебя не могу. И ты без меня…
Он осекся, ища поддержки.
Максим Туманский, сидевший сбоку, демонстративно углубился в изучение меню, словно там был напечатан не список закусок, а шифр вражеской разведки. Он делал вид, что его здесь нет, что он глух и нем, хотя уголки его губ едва заметно дрогнули в улыбке. Он знал ответ. И знал, что никакие аргументы про «выгорание» не работают, когда люди прошли вместе через то, через что прошли они.
Валя вздохнула, глядя на дождь за окном. В ее взгляде боролись сомнение и надежда.