На секунду их глаза встретились.
Илья, Валя, Максим. И Зинчук.
Но в глазах тренера не мелькнуло ни страха, ни вины, ни узнавания. Только холодное, профессиональное равнодушие. Он скользнул по ним взглядом, как по предметам интерьера, и тут же вернулся к собеседникам. Съемочная группа еще покрутилась пару минут, обсуждая ракурсы, и вышла так же шумно, как и появилась, оставив после себя шлейф дорогого одеколона и ощущение абсурда.
Илья медленно выдохнул.
— Это что было? Галлюцинация?
— Это был Евгений Зинчук, — спокойно пояснил Туманский, наливая себе вторую. — В новой роли. Теперь он главный консультант по фехтованию на будущих съемках фильма «Четыре мушкетера». Режиссер — сам Баркевич, живая легенда.
— Но как же, — не веря происходящему, произнесла Валя. — Он же убийца. Он задушил человека. И едва не убил Илью.
Максим грустно усмехнулся.
— Убийца? Дело по делу Никифора закрыто за отсутствием состава преступления. Суд встал на сторону следствия и квалифицировал случай с Джоном как самоубийство на почве нервного потрясения. А нападение Зинчука на сотрудника милиции… было квалифицировано как «несчастный случай при неосторожном обращении с реквизитом», дело замяли на уровне обкома. Лыткив своих не сдает.
Он посмотрел на закрывшуюся дверь.
— Ирония судьбы, друзья мои. Если бы не исчезновение мальчиков, Зинчук никогда бы не появился в том пионерлагере. Не стал бы тренировать детей, не ставил бы сценические бои. И такой шанс — стать консультантом у самого Баркевича — ему бы, скорее всего, никогда не выпал.
Максим поднял рюмку.
— Зло в этом случае оказалось не просто ненаказуемым. Оно еще и гонорары получит.
Глава 52 Лучше бы граната
Валя и Илья не смотрели на закрывшуюся дверь. Они смотрели друг на друга. В полумраке бара, среди пыльных бутылок и запаха кофе между ними снова возникло то особенное, тихое напряжение, которое было сильнее любого криминального сюжета.
Илья чуть подался вперед, морщась от тянущей боли в боку, но не сводя с глаз с любимой женщины. В этих глазах было столько невысказанного тепла, столько благодарности за ее преданность и заботу, что слова были не нужны. Его ладонь, лежавшая на столе, едва заметно, на миллиметр, продвинулась к ее руке.
Валя опустила ресницы, пряча смятение. Ее пальцы нервно скользили по ножке бокала. Она чувствовала этот взгляд кожей, каждой клеткой. К черту Зинчука, к черту мушкетеров. Сейчас было важно только это тонкое, дрожащее чувство, которое связывало их двоих невидимой нитью. Страх за жизнь друга за месяц перерос в нечто большее, в то, что заставляло сердце замирать при каждом его вдохе.