— Не знаю, кто вас покусал, Никифор, — тихо, с леденящей интонацией произнес он. — Но выводы по трасологической экспертизе дополнят материалы уголовного дела. А бумага, знаете ли, имеет хорошую память. Куда лучше вашей.
Они вышли из клуба под хмурое утреннее небо, оставив Никифора стоять с растерянным лицом у стены под плакатом «Пионер — всем ребятам пример».
Глава 29 С чистого листа
Под потолком горела тусклая красная лампа, отчего маленькая комната напоминала отсек в подводной лодке, идущей на глубине. В этом кровавом полумраке лица становились неузнаваемыми, а тени — гуще.
Валя совершала таинство создания фотографий. Ее руки безошибочно выполняли привычную работу: поднять увеличитель на штативе, скадрировать, положить бумагу, щелкнуть таймером, прикрыть часть кадра ладонью («маскирование», как она это называла). Свет лампы падал на ее профиль, очерчивая почти идеальные линии носа и подбородка.
Илья сидел на шатком табурете в углу, стараясь ей не мешать. Он наблюдал за Валей как завороженный. В красном свете она казалась ему какой-то неземной, сотканной из теней и бликов.
Плеск воды. В нос ударил запах проявителя.
— Ты знаешь, Илья, — заговорила она тихо, не отрываясь от ванночки, в которой медленно проступало черно-белое изображение обнаженных плеча и шеи. — Сережа ведь звонил опять на номер директора рано утром, и я как угорелая бегала в административный корпус.
Илья напрягся. Ссадина на голове заныла с новой силой.
— И что на этот раз?
— То же самое. — Она пинцетом перевернула снимок. — Его краля, оказывается, просто не выдержала морского климата, сырости, ветров… Теперь, когда Сергей уходит в рейс, то просит соседку присмотреть за Димкой. Представляешь? Чужая бабка сидит с моим сыном.
Она замолчала, покачивая фото в проявителе. Жидкость ритмично плескалась о бортики: шлюп-шлюп.
— А Димка… Он доволен, — продолжала Валя. — Ему там нравится. Море, корабли, сопки… Говорит: «Мам, тут классно, не хочу никуда». Отец его балует, конечно. Покупает лояльность конфетами и моделями кораблей. А по мне он… — голос ее дрогнул, — не особо и скучает. Отвык. Три года — это почти что вечность для ребенка.
Валя переложила снимок в ванночку с закрепителем.
— Сережа плачет в трубку. Клянется, что любит. «Приезжай, — говорит. — Начнем с чистого листа. Воссоединим семью». Просит, умоляет…
Илья чуть подался вперед и уперся кулаками в колени.
— И что ты думаешь?
— А что тут думать? — Валя горько усмехнулась. — Я не могу его простить, Илья. Не могу. Предательство — это как гнилой зуб. Можно его запломбировать, но он все равно будет ныть и отравлять организм. Я смотрю на него, а вижу то, как он собирал чемоданы и врал мне, что едет в командировку. А внизу в такси уже ждала его эта мадам…