Она помолчала, глядя на красный фонарь.
— Но сын… Я без Димки задыхаюсь. У меня сердце рвется на куски. Что мне делать? Бросить все? Работу в МУРе, квартиру в Москве, друзей — и уехать во Владивосток? К человеку, которого я презираю? И все ради того, чтобы быть рядом с сыном? Стать приживалкой при бывшем муже, лишь бы видеть ребенка каждый день?
Табурет скрипнул, Илья встал, подошел к ней вплотную, почти касаясь ее плеча грудью.
— Валя, — сказал он очень тихо. — Не надо ничего бросать. И ехать к предателю не надо. Есть другой выход.
— Какой? — она подняла на него глаза. Они были полны такой усталости, такой мольбы о помощи, что у Ильи перехватило дыхание.
— Заберем Димку. Суд встанет на сторону матери, если у матери… нормальная, полная семья. Если у нее есть опора.
Волнуясь, он сделал паузу, набирая в грудь воздуха и готовясь сказать то, о чем думал все эти дни, но Валя его перебила:
— Димка не поедет обратно в Москву…
— Валь, с ним просто надо поговорить. Я… я ведь не просто так с тобой здесь. Я смогу это сделать. Для тебя. И для Димки. Я ведь…
— Погоди! — резко перебила она.
Илья осекся, застыв с открытым ртом.
— Смотри! — Валя уже не слушала его. Профессионал в ней мгновенно убил женщину. Она выхватила пинцетом снимок из фиксажа, бросила его в промывочную ванну под струю воды, а затем, не вытирая рук, щелкнула выключателем.
Вспыхнула яркая настольная лампа, разогнав красный морок. Илья зажмурился. Валя положила мокрый снимок на стол, схватила линейку и толстый справочник по судебной стоматологии.
— Так… — бормотала она, водя пальцем по таблицам. — Смешанный прикус… есть. Зачатки больших моляров… вижу. Постоянные зубы прорезались полностью — двадцать восемь штук, «восьмерок» нет. Дуги… дуги явно уже взрослых. Резцы узкие, острые, характерные для пубертата.
Она подняла голову, глаза ее сияли торжеством.
— Илья, это не взрослая челюсть! Это подросток! Лет тринадцати-четырнадцати.
Она схватила ручку и бланк протокола.
— Никифора кусал ребенок. Скорее всего, один из наших пропавших. Малык или Чижов. А может, и Костюк.
Илья выдохнул, чувствуя, как внутри оседает адреналин от несостоявшегося признания. Момент был упущен.
— Ну, теперь все, — сказал он, стараясь вернуть голосу деловитость. — С таким заключением Туманский этого Джона не то что к стене прижмет, он его в асфальт закатает. Это прямая улика. Агрессия вожатого в отношении ребенка и, как следствие, попытка ребенка защититься естественным способом. Это следы борьбы.
— Именно! — Валя быстро заполняла протокол, расписывала выводы. Затем поставила размашистую подпись. — Все, готово. Бежим к Туманскому.