* * *
Через час Туманский сидел в полуподвальном баре на одной из узких улочек старинного квартала. Здесь было сумрачно, накурено так, что топор можно вешать, и пахло кислым пивом и сушеной воблой.
Он сделал глоток горького «Львовского», вытер пену с губ.
Поездка провалилась. У него нет протокола допроса мальчика, нет его показаний, нет даже адреса, где он находится. В папку положить нечего. Полный ноль. Но этот ноль был весомее любого доказательства.
Максим крутил в пальцах липкую кружку. Чего так испугался этот номенклатурный отец? Если сын просто сбежал — дай ему поговорить со следователем, пусть расскажет, как перелезал через забор, и дело с концом. Зачем эта глухая оборона? Справки, законы, собаки…
Так защищают не от стресса. Так прячут свидетеля. Или соучастника.
Чижов знал что-то. Он смертельно боялся, что сын скажет следователю лишнее. И это заставило чиновника замуровать сына в глухой деревне и лгать в лицо. И этот страх в его глазах, спрятанный за толстыми линзами, был настоящим.
Глава 26 Вуйко з полонины
Илья сошел на пыльной обочине, и автобус, натужно ревя, пополз дальше в гору, оставляя за собой облако сизого дыма.
Тишина вокруг была величественной, а горный воздух пьянил, и у Ильи с непривычки закружилась голова. Склоны холмов были нарезаны на аккуратные квадраты полей — гуцульское лоскутное одеяло, желто-зеленое, сшитое грубыми нитками деревянных оград. Почерневшие от вековых дождей, они тянулись бесконечной змейкой до самой кромки темного леса.
Дома здесь тоже были другими, совсем не похожие на подмосковные дачи. Приземистые, крепкие срубы прятались под высокими крышами с крутыми скатами — чтобы снег не задерживался, скатывался, как вода с гуся. Вдали, подпирая синее небо, виднелась вершина Говерлы.
Старик с вязанкой хвороста на вопрос Воронова молча показал крючковатым пальцем в сторону дальнего хутора, прилепившегося к склону.
Илья шел долго. Воздух здесь был разреженным, отчего немного звенело в ушах. Пахло скошенной травой и овечьим пометом.
Хата Малыков стояла на отшибе, окруженная глухим частоколом. Окна узкие, похожие на бойницы. Во дворе — ни души, только злая рябая курица копалась в навозе. Воронов постучал в дверь, но хозяин вышел не сразу. Прошло не меньше трех минут, когда дверь тяжело и неохотно скрипнула. На пороге возник мужик лет сорока — коренастый, заросший черной щетиной по самые глаза. Одет он был в засаленную телогрейку, несмотря на жару.
— Шо треба? — буркнул он, исподлобья глядя на городского гостя. В руках у него ничего не было, но стоял он так, словно прятал под телогрейкой топор.