Максим махнул рукой:
— Ладно вам. Я пошутил. Вы у нас как портрет Ленина. Всегда на виду.
— Зинчук? — предложил Максим.
— Не мог, — мотнула головой Валя. — Мы с Ильей видели его на сцене в это время. У него железное алиби.
— Тогда кто? — Илья сжал кулаки. — И зачем? Какой смысл?
Туманский отошел от окна и посмотрел на своих сотрудников тем взглядом, от которого становилось холодно.
— Смысл этого нашатыря не в том, чтобы спасти Ирину Ковалык от преследования. На нее этому человеку плевать. Смысл в том, чтобы собака не привела на то место, куда Ковалык ушла.
За окном громыхнул гром и начался ливень. Из форточки потянуло прохладой. Занавески ожили, колыхнулись пару раз.
Туманский подошел к окну, глядя, как об оцинкованный подоконник разбиваются тяжелые капли.
— Ну все, — упавшим голосом сказал он. — Даже если какие-то следы и были, то их больше нет.
— Ирина вернется, — вдруг уверенным голосом заявил директор. — Я чувствую. Надо просто немножко подождать.
Глава 37 Крепкий орешек
Утро выдалось прозрачным и хрустальным, словно мир за ночь отмыли от вчерашней грязи и высушили на солнце.
Валя сидела на ступеньках корпуса, кутаясь в махровый халат. В руках дымилась чашка кофе, но к губам она ее почти не подносила.
Она смотрела на плац. Там шла утренняя линейка. Десятки детей выстроились в ровное каре. Белые рубашки, алые галстуки, словно поле цветущих маков на ветру. Барабанная дробь рассыпалась в воздухе. Горнист надул щеки и выдал торжественный сигнал. Красное полотнище флага медленно поползло вверх по флагштоку прямо в голубое небо.
Валя смотрела на них и думала о фильтрах. О тех толстых, непроницаемых фильтрах, которые взрослые выстраивают между собой и детьми. Сколько грязи, лжи и мерзости остается там, по ту сторону мембраны. С детьми взрослые делятся дозированно, по крупицам: чуток рафинированной радости, чуток стерильной правды, щепотку прошедших цензуру восторгов… Им сказали: «Джон приболел, уехал лечиться». И они верят. Стоят, отдают салют и верят, что вожатый пьет микстуру где-то в городской больнице.
Сами же взрослые, вожатые и воспитатели, знают другую версию, для «своих»: Джон повесился, совестливый парень, не выдержал давления заезжих оперов. Они шепчутся по углам, косятся на московскую группу с ненавистью.
А есть третий круг ада — правда, которую знают только трое: Туманский, Илья и она. Джона убили. Задушили веревкой, как собаку, и подвесили, чтобы имитировать суицид. И сделал это кто-то, кто сейчас, возможно, стоит там же, на линейке, и, положив руку на сердце, произносит речевку лагеря.