Кабыздох, получив сигарету, подсел поближе к пулеметчику лаосцев. Штурмовик угостил щуплого парня куревом и принялся на пальцах объяснять преимущества крупного калибра.

— Понимаешь, камрад, — вещал гигант, выпуская сизый дым. — Твой Дегтярев — машина надежная, спору нет. Безотказная, как кувалда. Но броню не возьмет. Тут гранатомет нужен! РПГ! Энгельс писал, что насилие — это повивальная бабка истории. А РПГ-7 — самый лучший акушер в этом деле! Дверь с петель вместе с экипажем выносит!

Лаосец не понимал ни слова, но завороженно слушал густой бас обрусевшего немца, затягиваясь крепким американским табаком и радостно кивая каждому взмаху здоровенных ручищ.

Даже суровый Нестор Шульга позволил себе легкую усмешку. Снайпер сидел чуть поодаль, в тени, положив винтовку на колени. Крестоносец не пил, лишь грел руки о кружку с травяным отваром, который ему заботливо всучил Пилюля.

Хмельницкий закурил, пуская дым в ночное небо. Командир смотрел, как его парни находят общий язык с жителями совершенно другого мира. Языковой барьер рухнул перед простой солдатской солидарностью. У них не было общих слов, но была общая грязь под ногтями, общие мозоли от оружия и общий враг.

Кхам, немного захмелевший от «воды дракона», подсел ближе к старшему лейтенанту. Партизан закатал рукав новой футболки, демонстрируя длинный, уродливый шрам от предплечья до локтя. Затем он показал на небо, сымитировал звук вертолетных лопастей и длинную пулеметную очередь.

Семен понимающе кивнул. Инструктор задрал тельняшку на боку, обнажив гладкий, застарелый след от пули, полученный еще в тех, прошлых горячих точках.

— Было дело, брат. Зацепило, — просто ответил русский офицер, глядя в костер. — Но мы живы. А значит, мертвыми будут они.

Нгуен перевел. Кхам серьезно кивнул и протянул рязанцу узкую, мозолистую ладонь. Командир диверсантов ответил крепким, жестким мужским рукопожатием.

Дипломатия самогонного аппарата сработала как швейцарские часы. Завтра этих парней ждали адские тренировки, марш-броски и жесточайшая муштра. Но сегодня, у костра в лаосской глуши, родилось нечто большее, чем тактический союз. Появилась настоящая стая, готовая перегрызть глотку любой элите, которую ЦРУ рискнет отправить по их следу.

Утро в лаосских джунглях началось не с пения экзотических птиц, а с хриплого, полного искренней солдатской боли стона Ивана Михайловича Скобаря.

— Твою ж дивизию… Это не оружие, это позор мирового пролетариата, — сокрушался пулеметчик, сидя на ящике из-под патронов. Богатырь держал двумя пальцами, словно дохлую крысу, затвор от французского пистолета-пулемета МАТ-49, изъятого у лаосцев. Металл покрывал густой, въевшийся слой рыжей ржи. — Они им гвозди, что ли, забивали? Или в болоте вместо якоря держали?