— Кхам говорить… место называется «Лонг-Тиенг Два», — перевел Нгуен. — Глубоко в скалах. Охрана злой. Собаки, пулеметы, мины. Туда идти долго. Три дня через болото.

— Три дня — это пыль для матроса, — Семен хлопнул по камню. — Главное — знаем куда бить. Враг занят грызней с Сайгоном, они удара в спину не ждут. Подготовимся и…

— Товарищ старший лейтенант! Тормози машину! — неожиданно вклинился прапорщик Пилюля. Санинструктор решительно втиснулся между здоровяками, уперев руки в бока. — Я дико извиняюсь, но вы мне личный состав в загнанных лошадей превратили!

Эскулап обвел суровым взглядом грязные, изможденные лица бойцов.

— Они за двое суток намотали полсотни верст по джунглям, сожгли конвой, развалили базу! Вон, у местных глаза ввалились, да и наши на соплях держатся. Я, как санинструктор, объявляю карантин! Сутки отсыпного, иначе я за их моторы не ручаюсь. И пусть только кто-то попробует возразить!

Кабыздох уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать тираду о неисчерпаемых резервах штурмового духа, но наткнулся на тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд доктора. С Пилюлей в медицинских вопросах не спорили — клистир с ромашкой был не байкой, а суровым дисциплинарным аргументом.

Семен усмехнулся, признавая правоту прапорщика.

— Принимается, Иннокентий Петрович. Никто сегодня никуда не бежит. Сутки на жесткое восстановление.

Инструктор посмотрел на свою команду.

— Слушай боевой приказ. Отдыхать, жрать от пуза, пидорасить стволы до блеска. Пилюля — выдать всем пайковые витамины, осмотреть ноги, чтоб ни одной потертости. Арнольд, проверь остатки пластида и запалы, бахать будем по-взрослому. Шуруп — с рации не слезать, фиксируй каждый чих янки в эфире.

— Есть! — слаженно рявкнула десантура.

Кхам и его партизаны, уловив по интонации, что на сегодня война отменяется, с облегчением выдохнули и побросали на траву трофейные М16. Азиаты тут же принялись разводить костер для ужина. Впервые за годы партизанщины они чувствовали себя не дичью, а настоящими, грозными охотниками.

Спустя час над стоянкой поплыл густой запах разогреваемой тушенки. Иван Михайлович и Ян Генрихович, умытые и переодетые в сухие тельники, сидели возле огня, священнодействуя над пузатой американской флягой с «шилом».

— За пролетарскую удачу, — философски прогудел обрусевший немец, принимая из рук пулеметчика мятую кружку. — И чтоб буржуям икалось. Энгельс учил, что материя первична. А когда первичная материя вражеской базы красиво разлетается на атомы — это еще и для души полезно!

— Ты, Яник, спирт не заговаривай, — добродушно осадил его здоровяк, опрокидывая свою дозу. Пскович крякнул и занюхал сухарем. — Нам еще этот наркоманский завод на молекулы разбирать. Завтра попотеем.