Ядро ожило.

До полной мощности ему было ещё далеко, но пульс выровнялся, каналы проводили, и самое главное, задние лапки дёрнулись. Обе. Слабо, неуверенно, как у новорождённого щенка, но дёрнулись.

«…лапки!.. мои лапки!..»

Голосок был такой удивлённый, такой восторженно-недоверчивый, что у меня на секунду перехватило дыхание. Каждый раз. Каждый чёртов раз так.

Потом будешь сентиментальничать, Покровский.

Я схватил со стеллажа чистую пелёнку, быстро и осторожно завернул барсёнка, поддерживая спину, и понёс в подсобку. Громко назвать это помещение стационаром у меня язык не поворачивался, но там было тепло, тихо и стояла старая кушетка, застеленная чистой простынёй, а большего пока и не требовалось.

— За мной, быстро, — бросил я Маше.

Она метнулась следом. Я положил свёрток на кушетку и передал ей.

— Держи его. Сиди здесь, поглаживай по спинке и не выходи, что бы ты ни услышала. Понятно?

— А вы?..

— А я пойду знакомиться с новеньким, — кивнул в сторону приёмной, откуда как раз донёсся очередной металлический удар.

Маша прижала барсёнка к себе.

Тот уткнулся мордочкой ей в локоть и затих, и ему было совершенно, абсолютно всё равно, что происходит в соседней комнате. Ему впервые за всю его маленькую жизнь было не больно.

Я закрыл дверь подсобки, плотно, до щелчка, и обернулся.

Клетка ходила ходуном.

Лязг стоял такой, будто внутри метался взрослый бабуиноид, хотя сама клетка была размером с микроволновку. Покрывало почернело и тлело по краям, два прута уже были выгнуты наружу, третий медленно, но целеустремлённо поддавался.

Температура в приёмной поднялась градусов на десять, и это ощущалось уже не кожей, а, скорее, инстинктом самосохранения.

Спокойно.

Мы не паникуем.

Мы элитный фамтех, который за свою карьеру работал с боевыми грифонами, отравленными мантикорами и одной чрезвычайно нервной виверной, у которой застрял камень в почке. После виверны меня, вообще-то, ничем удивить нельзя.

Но руки голыми совать не буду, это глупость. Никакой храбрости в этом нет.

Я шагнул к стеллажу.

Перехватил левой рукой глубокий таз из хирургической стали, предназначенный для промывания ран крупных химер, и выставил его перед собой, как щит. Правой взял длинный металлический крюк, которым удобно фиксировать строптивых пациентов на расстоянии.

Подошёл к клетке. Мягко, на полусогнутых, без резких движений, потому что напуганный зверь всегда атакует на движение.

Поддел крюком край покрывала.

Рывок.

Ткань полетела в сторону, и я на чистых рефлексах, наработанных не в этой жизни, сделал два длинных скользящих шага назад, вскинув таз перед лицом.