— Откройте клетку и выйдите за дверь, — повторил я.

Он постоял ещё секунду. Потом медленно, с видом человека, составляющего завещание, отщёлкнул замки, один за другим, и отступил к выходу, лицом к клетке.

Дверца распахнулась.

Арахнид остался внутри. Он вжался в дальнюю стенку клетки и зашипел тише, с присвистом, и я услышал в этом шипении то, чего не мог услышать ни байкер, ни его безбровый сосед.

Эмпатия включилась сама.

В голове раздался голос. Тоненький, плаксивый.

«…чешется… под панцирем чешется… уже три дня чешется, а никто не чешет… только тыкают палками и орут… почеши-и-и-и…»

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл, достал из ящика щётку на длинной ручке, ту самую, которую покупал для чистки вольеров, с жёсткой щетиной и удобным захватом.

Медленно, без резких движений, просунул её в клетку и провёл щетиной по спине арахнида, под краем панциря, там, где хитин соединялся с мягкой тканью.

Арахнид замер.

Все восемь глаз расширились одновременно, словно кто-то нажал кнопку увеличения, и шипение оборвалось на полуслове.

Я провёл щёткой ещё раз. Затем ещё.

Жвалы, которые секунду назад щёлкали, замедлились, разошлись в стороны и мягко опустились на дно клетки.

Все восемь лап подогнулись. Тело осело, расплылось, и арахнид обмяк на дне клетки с выражением такого блаженства, что его хитиновая физиономия, объективно созданная природой для того, чтобы сниться людям в кошмарах, вдруг стала почти симпатичной.

«…о-о-о-о… да-а-а-а… вот так… ещё… левее… ещё левее… да-а-а-а…»

Затем из той самой пасти, которая плевалась кислотой и прожигала кресла за сто двадцать тысяч, начали выходить пузыри, похожие на мыльные. Переливающиеся на свету, радужные, лёгкие, они поплыли по приёмной, покачиваясь в воздухе, и один из них приземлился на рукав моего халата и лопнул с тихим щелчком.

Кислотные арахниды пускали пузыри от удовольствия. Об этом знал любой студент зоологии аномальных, потому что это было написано в учебнике Корнеева в разделе «Поведенческие реакции членистоногих», но видеть это вживую мало кому удавалось, потому что для этого нужно было сначала сделать арахниду приятно, а делать приятное существу, которое плюётся кислотой, желающих находилось немного.

Дверь за моей спиной скрипнула. В щель просунулась бородатая голова байкера, и его лицо прошло путь от осторожного любопытства через непонимание к чему-то, что я бы описал как религиозное потрясение.

— Мать моя женщина… — прошептал он. — Он… пузыри пускает?

— У него чесалась спина под панцирем, — сказал я, не прекращая работать щёткой. — Третий или четвёртый день, судя по воспалению. Хитин растёт, старый слой отходит, новый давит на нервные окончания. Нормальный процесс, как у змей линька, только у арахнидов это происходит раз в полгода и чешется, судя по всему, невыносимо. Ему нужно было просто почесать спину, а вместо этого его запихивали в клетку и орали.