— Аллергия на слизь арахнидов есть? — спросил я, вытирая заляпанные руки салфетками.

— На что? — она посмотрела на меня так, словно я спросил её про аллергию на ядерные отходы.

— На слизь арахнидов. Кислотную. Они ею плюются, когда нервничают, и она разъедает кожу при контакте. У нас бывают такие пациенты, ассистент должен уметь с ними работать.

Девушка посмотрела на свои ногти. После — на меня. После — на Саню, который всё ещё стоял с втянутым животом и выражением рыцаря, готового сразить дракона, если мадемуазель попросит.

— Я в таких условиях работать не готова, — сказала она тоном, которым объявляют о разрыве дипломатических отношений. — Мои стандарты выше.

Саня открыл было рот. Видимо, собирался предложить поднять стандарты лично, усилиями и обаянием. Но девушка осадила его одним коротким ледяным взглядом, от которого Санин живот сам собой вернулся в исходное положение, а рыцарский пыл угас.

— Мы тоже к вашим стандартам не дотянем, — сказал я, проводя языком по зубам, доставая остатки еды. — Дверь закройте с той стороны.

Она развернулась и вышла, цокая каблуками по линолеуму с такой брезгливостью, будто каждый шаг причинял ей моральный ущерб. Дверь закрылась, в приёмной повисла тишина, нарушаемая только чавканьем Пухлежуя, который нашёл под столом ещё одну крошку и был этим обстоятельством безмерно счастлив.

Саня медленно выдохнул и посмотрел на дверь с выражением моряка, наблюдающего, как у горизонта тает корабль его мечты.

— Миха, — сказал он печально, — ты только что выгнал самую красивую девушку, которую я видел за последние три года.

— У неё ногти длиннее моего скальпеля. Она бы на первой же операции вскрыла пациенту что-нибудь не то.

— Ну и что? Зато какие ногти…

— Саня, доешь шаверму и помолчи. Я знаю таких девушек. Если им вовремя не перекрыть кислород, она бы тут такого наговорила — мало не показалось бы обоим. Зашла-то с претензией: «ну и свинарник у вас».

Он вздохнул, подобрал свёрток, откусил шаверму с таким видом, словно жевал не лаваш с мясом, а собственные разбитые надежды.

Из подсобки донёсся тихий шорох. Я заглянул — хозяйка Лори, девушка в бежевом свитере, всё это время тихо сидевшая у вольера, неловко переминалась с ноги на ногу и смотрела на меня с выражением человека, которому пора уходить, однако уходить он не хочет, придумывает причины остаться.

Я подошёл к вольеру. Лори лежала на тёмной ткани, тени по шерсти шли ровно — не дёргались, не пульсировали рвано, а мерно перекатывались. Глаза были закрыты, но когда я наклонился, один приоткрылся, тёмный, огромный, посмотрел на меня, и я услышал: