«…тепло… тихо… внутри не болит… она рядом пахнет…»

Ядро держалось. Шов работал. Оболочка затягивалась, энергия по каналам шла туда, куда ей положено, не расплёскивалась сквозь трещину, которой больше не было.

— Ей лучше, — сказал я, выпрямляясь. — Хочу подержать её под наблюдением ещё сутки. Для перестраховки, чтобы шов точно не разошёлся.

Девушка в бежевом свитере прикусила губу, по её лицу прошла тень, которую я узнал мгновенно — арифметика. Она считала в уме, и арифметика опять не сходилась.

— Ой… — она опустила глаза. — Я не хочу вас стеснять. Просто у меня сейчас нет денег на вторые сутки, я ещё за первые не…

— Я не возьму с вас за это денег, — сказал я, и вышло жёстче, чем собирался, потому что когда люди начинают извиняться за то, что у них нет денег на лечение зверя, во мне что-то закипает. И это «что-то» не имеет отношения ни к бизнесу, ни к прагматизму, только к тому простому факту, что зверь в вольере не виноват в пустом кошельке его хозяйки. — Мне спокойствие пациента важнее. Мурка остаётся.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла, и глаза у неё заблестели так, что я на всякий случай отступил на шаг, поскольку за сегодняшнее утро уже наблюдал слёзы счастья и повторного сеанса мог не пережить.

— Спасибо… — голос у неё дрогнул. — Спасибо вам огромное, я… я обязательно всё отдам, как только смогу, я…

— Идите, — мягко сказал я. — Завтра к обеду приходите забирать. Я позвоню, если что-то изменится.

Она кивала, прижимая ладони к груди, уходила мелкими шагами, оглядываясь на вольер через каждые два метра, словно боялась, что стоит отвернуться — всё хорошее растает. В дверях обернулась в последний раз, прошептала «спасибо» одними губами и вышла.

Дверь закрылась. Я постоял секунду, глядя ей вслед, потом вернулся к столу и принялся протирать инструменты.

Из-за моей спины раздался голос Сани — тихий, без обычного балагурства, оттого непривычно серьёзный:

— Добрый ты, Миха. Коммерсант из тебя, конечно, так себе. Зато человек — мировой.

Я не обернулся. Продолжал протирать зажим, который и без того был чистый, поскольку иногда руки протирают инструменты не для стерильности, а чтобы было чем заняться, пока внутри оседает то, чему ты не хочешь давать имени.

— Коммерсант из меня нормальный, — сказал я. — Просто приоритеты другие.

— Ага, — Саня усмехнулся. — Приоритеты. Ну-ну.

Пухлежуй, дожевав последнюю крошку, подкатился к моим ногам и ткнулся носом в щиколотку. Мокрым горячим носом, от которого по коже побежали мурашки, в голове раздалось привычное счастливое:

«…нога!.. тёплая нога!.. дай облизну!..»