— Мне бежать надо, — сказал он. — Дело одно горит. Но, Миха… — он остановился на пороге и посмотрел на меня серьёзно, без обычного шутовства. — Если что — звони. В любое время приеду.

— Знаю, — ответил я.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась мягко. Впервые в жизни эта дверь закрылась без грохота, и это тронуло меня больше, чем любые слова.

Я остался один. Проверил пациентов.

Пуховик спал в вольере, но спал по-новому. На боку, раскинув все четыре лапы, и задние, которые не так давно безвольно волочились по асфальту, подёргивались в такт чему-то, что ему снилось.

Фиксаторы мигали зелёным, каналы работали, Ядро пульсировало ровно. Мне показалось, что лапки двигаются ещё увереннее, чем вчера, и это было тем зрелищем, ради которого вся эта карусель из кредитов, бандитов, бессонных ночей, имела смысл.

Искорка лежала в тазу, полностью придя в себя. Стазис вышел из крови, каналы развернулись, терморегуляция работала штатно. Когда я наклонился проверить температуру воды, она приоткрыла пасть и выпустила мне в лицо струю тёплого воздуха с привкусом карамели, который я уже научился распознавать как саламандрово «привет».

— Доброе утро ещё раз, мордатая, — сказал я.

«…тёплый человек… хорошо… а есть еда?..»

— Позже.

Лори спала в третьем вольере. Шов на боку затянулся, голубоватое свечение ушло, и Ядро, которое я сшивал алхимической нитью и молитвами, пульсировало самостоятельно, ровно, мягко, со спокойным ритмом, от которого у хирурга отпускает что-то глубоко внутри. Тени по шерсти шли плавно, без рывков. Ещё час-два, и можно будет отдать хозяйке.

Клиника работала. Звери живы. Я — более-менее тоже.

А вот желудок мой — нет. Он напомнил о себе утробным воплем, от которого Искорка открыла оба глаза и посмотрела на мой живот с профессиональным интересом, видимо, пытаясь определить, какой вид аномальной фауны издаёт такие звуки.

Кафе «У Марины» встретило меня запахом жареного лука и теплом, которое обнимало с порога, как старый знакомый. Ненавязчиво, но так, что уходить сразу расхотелось.

Зал был пуст. Обеденный час ещё не наступил, стулья стояли ровно, салфетки лежали треугольниками, и в тишине слышно было, как на кухне что-то шкворчало, потрескивало и издавало те звуки, от которых голодный человек теряет остатки силы воли.

Я сел за столик у окна. Тот же, что и в прошлый раз. Потому что это уже рефлекс: всегда садиться лицом к двери, спиной к стене, с обзором на зал. В прошлой жизни это было профессиональной необходимостью, потому что в корпоративных ресторанах никогда не знаешь, кто сядет за соседний столик и зачем. В этой жизни — просто привычка, от которой я не хотел избавляться.