Блестящая карьера, Михаил Алексеевич. Просто образцовая.

Я доел картошку, подцепил последний ломтик лисички, обмакнул в масло с укропом и отправил в рот. Потянулся к компоту. На дне стакана оставался глоток, тёмный, рубиновый, с ягодой, которая перекатывалась по стеклу, и поднёс ко рту.

И посмотрел в окно.

Стакан замер у губ.

Через дорогу, возле закрытой двери моего Пет-пункта, топталась девушка. Тёмное пальто, короткое каре, и на носу — очки. Те самые очки-блюдца, которые можно было опознать с расстояния в два квартала, потому что линзы ловили свет фонаря и отражали его, как два маленьких прожектора.

Ксюша Мельникова.

Я поперхнулся компотом. Это была клюква, судя по кислоте. Она влетела не в то горло, и следующие пять секунд я кашлял, стуча кулаком по столу, а Олеся из-за стойки покосилась на меня с профессиональным вниманием, которое означало «если клиент умрёт, придётся вызывать скорую, а это отвлекает».

Не умер. Вроде бы.

Прокашлялся, вытер глаза, ещё раз глянул в окно — стоит! Дёргает ручку двери, обнаруживает, что закрыто, и оглядывается с растерянным видом.

Сейчас уйдёт. Развернётся и уйдёт, и я снова буду расшифровывать её клинопись и начну обзванивать в телефонный справочник района.

Я залпом опрокинул остатки компота, бросил на стол купюру. Хватит и на счёт, и на чай, считать было некогда. Вскочил, схватил куртку со спинки стула и рванул к двери.

Олеся проводила меня взглядом. Я уверен, что на её лице не отразилось ровным счётом ничего, потому что на нём никогда ничего не отражалось, но где-то в глубине мне показалось… а впрочем, показалось.

Дверь кафе хлопнула за спиной. Дождь ударил в лицо мелкой водяной пылью, и я перебежал дорогу, лавируя между лужами, в которых отражались неоновые вывески.

Ксюша уже отошла от двери. Сделала три шага к тротуару, поправила сумку на плече, вздохнула. Я увидел, как поднялись и опустились её плечи под тёмным пальто, и собралась идти.

Я догнал её и перехватил за рукав.

— Стойте!

Она развернулась. Глаза за блюдцами очков огромные, испуганные.

— Ой! — выдохнула она. — Доктор Покровский! А я… я думала, вы закрыты… Я хотела…

— Ксения, — перебил я, тяжело дыша, потому что спринт через дорогу после картошки с грибами — это не то, чем стоит заниматься, даже в двадцать один, — я вчера пытался вам дозвониться. Вы какой номер оставили?

Она моргнула за стёклами.

— Мой номер? Обычный. А что? Не дозвонились?

— Дозвонился. Один раз — до мужика, который послал меня в непечатном направлении. Второй — до пиццерии «Мамма Роза». Третий — до автоответчика. Ваш номер, Ксения, — я полез в карман халата, выудил измятый листок и развернул его перед ней, — написан на языке, которого не существует ни в одном известном мне алфавите. А я, между прочим, знаю четыре.