Маша подняла голову.

Одна секунда. Глаза расширились, рот приоткрылся, и в этих глазах промелькнуло столько всего, что у меня перехватило горло.… неверие, надежда, отчаяние, радость.

Она сорвалась со стула и бросилась ко мне.

Врезалась в куртку на полной скорости, вцепилась обеими руками в ткань и прижалась лицом к моему животу, и худые плечи затряслись.

— Дядя Миха! — голос был мокрый, задушенный, срывающийся. — Вы пришли! Они говорят, Тобик умирает! Они хотят его усыпить! А я сразу говорила, что к вам нужно было его везти! А мне никто не верит!

Горло сжалось. Шестьдесят лет, тысячи пациентов, десятки отчаявшихся владельцев — а привыкнуть к детским слезам так и не получилось. И не получится, наверное, никогда.

Я опустил ладонь ей на макушку. Волосы были грязные, спутанные, и пахли больничным коридором.

— Никто никого не усыпит, пока я не посмотрю, — сказал я заботливо. — Где он?

Маша ткнула рукой в сторону стеклянной двери с табличкой «Блок интенсивной терапии. Вход только для персонала».

— Там. Его туда увезли ещё вчера и не пускают. Мама просила, а они говорят — нельзя, только персонал, ждите.

Машина мама поднялась. Измученно посмотрела на меня. У нее было выражение взрослого человека, который хочет верить, но больше не может.

— Вы тот доктор? Из Пет-пункта? Маша про вас рассказывала, — сказала она.

— Покровский, — кивнул я. — Фамтех. Я осмотрю Тобика. Ждите здесь.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать. «Спасибо», наверное, или «вы думаете, получится?», или ещё что-нибудь, чем люди заполняют тишину, когда им страшно, но я поспешно развернулся к двери.

За стеклом виднелся коридор, белый, ярко освещённый, и фигура в медицинском халате за пультом охраны. Электронный замок мигал красным.

Я нажал кнопку вызова.

Щелчок. Замок разблокировался, дверь отъехала, и из-за пульта поднялся дежурный врач.

Молодой. Лет двадцать пять, может, двадцать семь. Халат на нём сидел как с витрины — белоснежный, отглаженный, с серебряной эмблемой Госпиталя на нагрудном кармане.

Смарт-браслет на запястье — серия «Платинум Медикал», с расширенным диагностическим модулем и голографической проекцией, штука за триста тысяч.

Волосы уложены, подбородок гладко выбрит, и от него пахло одеколоном, дорогим, сдержанным.

Он окинул меня взглядом. Сверху вниз, от мокрых волос до грязных ботинок, задержался на куртке с оттянутым карманом и на медицинской сумке — потёртой, с заклёпкой, которая держалась на честном слове.

— Молодой человек, — сказал он тоном, которым разговаривают с курьерами, перепутавшими этаж. — Посторонним в блок интенсивной терапии нельзя. Зона ожидания — по коридору налево.