На потолке была трещина — длинная, ветвистая, похожая на реку с притоками. Если долго на неё смотреть, можно было представить, что это карта какой-нибудь далёкой страны, где нет ни кредитов, ни бандитов из «Железных Псов», ни друзей, которые кормят травоядных зверей вокзальной шавермой.

Рядом — голая лампочка на проводе, выключенная.

За окном шёл дождь. Как всегда. Как будто больше ничего в этом городе не умело быть настолько стабильным.

Спина болела, глаза закрывались, а в голове, затихая, точно радио на последних процентах батарейки, бродили мысли — про Саню, про бандитов, про пятитысячную, которая ушла на борщ и больше не вернётся, и про завтрашний день, в котором проблем точно будет больше, чем решений.

Но это завтра. А сейчас рядом спят два существа, которые ещё сегодня утром умирали, а теперь — живы. И мне, в общем-то, этого вполне достаточно, чтобы закрыть глаза и отпустить этот безумный, невозможный, первый рабочий день.

Я заснул.

Утро пришло серое и мутное, без намёка на солнце, зато, что удивительно, без дождя. Для Питера это было событие, сопоставимое примерно с появлением кометы Галлея — случается редко, и когда случается, все выходят на улицу и не верят своим глазам.

Проснулся я от того, что что-то мокрое и холодное ткнулось мне в ладонь, свисавшую с кушетки. Открыл глаза и увидел Пуховика.

Сейчас он стоял внизу и тыкался мне носом в пальцы, настойчиво и сосредоточенно, и в его мордочке читался примерно один вопрос: жив доктор или нет, и если жив, то не пора ли заняться делом, а именно — почесать за ухом.

Но меня заинтересовало другое. Задние лапки. Вчера они волочились безвольно, а сейчас он пытался ими двигать — коротко, неуклюже, как новорождённый щенок, который ещё не понял, что лапы ему принадлежат и что с ними, собственно, делать. Но пытался, и это стоило дороже любой пятитысячной купюры, включая ту, что ушла на борщ.

— Доброе утро, мелкий, — сказал я хрипло и почесал его за ухом. Он прикрыл глаза и ткнулся носом сильнее.

Я встал, и спина немедленно отблагодарила меня за ночь на твёрдой поверхности тройным хрустом — в пояснице, между лопаток и где-то в районе шеи, — причём каждый был настолько выразительным, что саламандра в тазу приоткрыла глаз, видимо, чтобы проверить, не разваливается ли её личный доктор на запчасти. Убедившись, что пока нет, закрыла обратно.

Умылся над раковиной. Вода оказалась настолько ледяной, что на секунду мне показалось, будто мозг примёрз к черепу, зато в голове прояснилось, а это было крайне кстати, потому что думать предстояло много, а ресурсов на это, прямо скажем, оставалось маловато.