Ядро работало, восстанавливалось, гоняло энергию по каналам, которые ещё утром были забиты наглухо. А задние лапки подёргивались, и уже не так слабо, как днём, а с усилием. Нервные пучки оживали, и это было зрелище, от которого у любого фамтеха защемило бы где-то в районе профессиональной гордости.

Единственный хороший знак за весь день. Но, пожалуй, достаточный.

Саламандра лежала в тазу, и вода в нём давно остыла — пора менять. Когда я наклонился, она приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с выражением, которое у людей означало бы «ну и где тебя носило, я тут жду, между прочим», после чего пустила пузырь и глаз закрыла, явно сочтя мой ответ необязательным.

— Взаимно, — сказал я ей.

Поменял воду — тридцать восемь градусов, не больше и не меньше, потому что с огненными видами температурный режим это не рекомендация, а закон. Саламандра погрузилась, одобрительно шевельнула хвостом и замерла с видом существа, которое наконец-то получило то, что ему причитается.

Потом я достал из шкафчика остатки корма. Их было, прямо скажем, негусто — универсальная питательная смесь, серая и безвкусная, на вкус похожа на картон, но зато сбалансированная для аномальных видов любого типа, что хоть немного утешало.

Разложил по мискам, а точнее, по крышкам от пластиковых контейнеров, которые выполняли роль мисок с тем же успехом, с каким мой Пет-пункт выполнял роль клиники — формально, но с душой.

Пуховику поменьше, он ещё слаб, саламандре побольше — она крупнее и расходует энергию на терморегуляцию, а значит, и аппетит у неё соответствующий.

Себе я не нашёл ничего.

Дошираки кончились вчера, хлеб — позавчера, а ближайший магазин закрылся час назад. Впрочем, после того борща — вернее, после той его половины, которую мне удалось съесть до того, как вечер покатился под откос, — можно было протянуть до утра.

Если не думать о сале. О тончайших полупрозрачных ломтиках с розовыми прожилками, которые таяли на языке, и… Нет. Не думать о сале. Категорически!

Я переложил Пуховика с кушетки на плед, расстеленный в углу подсобки, — старый, колючий, пахнущий пылью и чуть-чуть чабрецом, потому что жестяная банка с чаем стояла на полке прямо над ним и щедро делилась ароматом.

Обложил его свёрнутыми тряпками по бокам, чтобы не расползался и не тревожил спину, — получился импровизированный вольер, убогий, но рабочий. Барсёнок покрутил мордочкой, ткнулся носом в ткань, учуял чабрец и затих, видимо, решив, что жить можно.

Сам лёг на кушетку. Она была узкая, короткая, продавленная ровно посередине и пахла медицинским спиртом, но после целого дня на ногах это было примерно как люкс в пятизвёздочном отеле, то есть абсолютно прекрасно.