Бандиты рванулись следом, и тут моё тело, не посоветовавшись с головой, сделало то, что в учебниках по самосохранению обычно описывается коротким и ёмким словом «не надо».

Я упёрся бедром в наш тяжёлый деревянный стол и толкнул его наперерез. Стол проехался по плитке со скрежетом.

Тарелки подпрыгнули и зазвенели, Санины недоеденные пельмени наконец-то съехали с края и шлёпнулись на пол. А мой борщ… мой прекрасный, заслуженный борщ! Плеснул через край и растёкся по столу рубиновой лужей, от вида которой мне стало больно.

Первый бандит, тот, с мокрым лицом, споткнулся о ножку стола, покачнулся, но удержался, ухватившись за спинку чужого стула. Второй, прихрамывая после удара в колени, даже не стал утруждать себя обходным манёвром — перемахнул через угол и на ходу сгрёб меня за куртку.

Швырнул.

Скажу честно, это было обидно. Не столько больно, хотя и больно тоже, а именно обидно, потому что он был крупнее, тяжелее и проделал это с такой будничной лёгкостью, с какой выбрасывают мусор.

Я пролетел метра полтора и впечатался спиной в соседний столик. Пустой, к моему огромному счастью.

Столик устоял. Я — нет.

Сполз на пол, опрокинув солонку, и первое, о чём подумал — не о спине, которая вспыхнула болью от поясницы до лопаток, а о том, что в двадцать один год падать всё-таки значительно приятнее, чем в шестьдесят. В шестьдесят после такого кульбита я бы, пожалуй, и не встал.

Бандиты вылетели на улицу. Дверь хлопнула. Колокольчик над ней даже не звякнул — видимо, решил, что на сегодня с него хватит.

Адреналин — удивительная штука. Секунду назад спина горела так, что хотелось лечь и не двигаться до пенсии, а в следующую секунду тело рвалось вперёд, как будто никакого удара не было. Потом, конечно, аукнется, это я знал наверняка из своего богатого опыта последствий. Но «потом» — это потом, а сейчас друг на улице один с двумя гильдейскими мордоворотами.

Я рванул к выходу и упёрся в стену.

Живую такую. Широкую. В фартуке с нарисованными котами в поварских колпаках.

Официантка стояла в дверном проёме в позе, которая сделала бы честь вратарю сборной в финале чемпионата, когда счёт равный и до конца тридцать секунд. Ноги на ширине плеч, руки в боки, подбородок выдвинут так, что за ним можно было бы укрыться от дождя.

— Куда⁈ — голос её мог бы останавливать, подозреваю, не только посетителей, но и небольшие танковые колонны. — А платить Пушкин будет⁈ Две тысячи двести!

— Женщина, пустите, там человека убивают!

— Убивают на улице, — отрезала она, не шелохнувшись. — А кушают у нас. Две тысячи двести. Или полицию вызываю.