Я попытался обойти её слева.

Она сделала шаг влево. Я метнулся вправо — шагнула вправо.

Из-за её плеча был виден дверной проём, мокрое крыльцо и пустая улица, на которой где-то в дожде пропадал мой друг с пухлежуем и двумя бандитами. А между мной и этой улицей стояла женщина, чья профессиональная честь была задета неоплаченным счётом. И сдвинуть её с места было примерно так же реально, как сдвинуть Исаакиевский собор.

Есть силы природы, с которыми спорить бесполезно. Землетрясения. Цунами. И женщины общепита, которым задолжали за борщ.

Я выхватил из кармана пятитысячную. Ту что снимал на корм для петов. Мысленно попрощался и швырнул на ближайший стол. Несмотря на всё моё финансовое положение, именно сейчас деньги меня волновали куда меньше друга и всего остального.

— Сдачи не надо! Борщ был божественный! — выпалил я.

Опытная официантка поймала купюру с ловкостью, проверила на свет, убедилась в подлинности и только тогда отступила в сторону, пропуская меня с таким видом, будто делала одолжение мирового масштаба.

Я вылетел на крыльцо.

Дождь хлестал по ступенькам и мокрому асфальту, в котором отражались неоновые вывески и размытые фонари. Улица была пуста.

Вдали, за перекрёстком, визгнули шины и мелькнули красные огни машины, которая рванула с места, не заботясь ни о правилах, ни о лужах. Огни растворились в дожде, и всё. Тишина. Только вода по водостокам и далёкий гул мобилей на магистрали.

Саня исчез вместе с пухлежуем и двумя бандитами из «Железных Псов».

Обратно в клинику я шёл медленно, и не потому что наслаждался вечерней прогулкой под дождём, хотя, будь у меня зонт и отсутствие проблем, прогулка вышла бы вполне ничего.

Просто торопиться было некуда. Саню я не найду: если его взяли, то увезли, а если сбежал, то рано или поздно объявится сам. Он всегда так делал, пропадал на трое суток, потом возникал на пороге, потрёпанный и голодный, с новой невероятной историей и новой проблемой. Такой у него был жизненный цикл, и за годы дружбы я к нему, в общем-то, привык. Хотя привычка эта нервы не берегла.

Пет-пункт встретил меня тишиной и остаточным запахом гари, к которому я, кажется, начинал привыкать. Или нос просто капитулировал и решил, что бороться с этой новой обонятельной реальностью бессмысленно.

Я запер дверь на оба замка, повесил мокрую куртку на крючок, с которого она немедленно принялась капать на пол, формируя лужицу, на которую у меня уже не было ни сил, ни эмоций, и прошёл в подсобку.

Пуховик спал на кушетке, свернувшись клубком в пелёнке, и по его белой шерсти пробегали серебристые искры — слабые, но ровные.