И вдруг заметил вдалеке коня. Тот в одиночестве жевал траву, никто не следил за ним. Джоакин рванулся к добыче.
Оказался, не конь, а кобылка. Костлявая, узкогрудая, с проваленной спиной. Но другой не было, а солнце шло на убыль, и Джоакин взял эту. Как-нибудь обойдется, — сказал он себе.
Уже вечерело, когда воин вернулся к хибаре. Он вел двух лошадей (одну — под седлом), нес за пазухой пол-буханки лукового хлеба с куском сыра, в кармане имел мешочек зелья, и чувствовал себя настоящим героем.
— Миледи, — крикнул он еще с улицы, — я вернулся!
Было бы здорово, чтобы она вышла на порог ему навстречу. И причем — без вуали. Так, чтобы он увидел радость на прекрасном лице. Не зря он покричал заранее — пусть Аланис знает, что это он, и смело выходит встречать безо всякой маскировки.
— Чего-оо? — донесся изнутри грубый хриплый голос.
Джоакин нахмурился. Голос миледи и утром звучал скверно, но теперь совсем уж испортился. Неужто ей стало настолько хуже? Тьма, конечно! Ведь рану не промывали уже целые сутки!
— Простите, миледи, что я так долго… — сказал парень, входя в лачугу.
И замер. В углу, на груде тряпья, лежал грязный заросший мужик в обрывках ливреи. Бродяга. Бесформенная шляпа, похожая на воронье гнездо, закрывала его лицо. Бродяга поднял ее, исподлобья зыркнул глазами и прохрипел:
— Ну, здрааасьте… еще один.
Язык у бродяги заплетался.
— Где миледи⁈ — подскочил к нему Джо. — Я тебя спрашиваю: что с нею сделал⁈
— Это мое место! — рыкнул в ответ бродяга. — Мое, понял? Еще весной нашел! Все добро тут — мое!
Он скомкал дерюгу, на которой лежал.
— И вот это — тоже мое.
Бродяга подтянул к себе поближе бутыль с мутной жидкостью.
— Мое место. Уходи отсюда!
— Если ты мне сейчас же не скажешь, где она…
Джоакин ухватил бродягу за грудки, но тут же выпустил: до того омерзительно тот смердел.
— Чего разошелся?.. Видел твою деваху… Я ей тоже сказал: мое место!..
— Где она?
— Зашел я днем, а она, понимаешь, сидит… Прямо тут, на моем месте. Я ей: чего расселась? Убирайся! Вот что сказал…
— Да ты хоть знаешь, кто она? — взревел парень.
— Чего мне знать-то… Сидит на моем месте, я и говорю: уходи отсюда! Она что-то в ответ… Я и слышу: она какая-то, не того…
— Какая?
— Больная, вот. Хворая деваха… Я и сжалился: говорю, ладно, раз больная, то сиди под крышей… Но только вон там, на земле, а тряпки мои, не отдам!
— Жадная скотина, — процедил Джоакин.
— Не, не, не скотина! — замотал головой бродяга. — Чего ты так о ней? Она же не знала, что место мое. А как узнала, так сразу и пересела. Сидит такая несчастная, морда занавешена… я и говорю: на вот, хлебни.